Театр, ставший моей судьбой

Театру Сатиры 60 лет
Такое случается нечасто: театр и его главный режиссер почти одновременно отмечают свои юбилеи: Театр Сатиры — шестидесятилетие,а Валентин Николаевич Плучек — семьдесят пять. Этот замечательный творческий коллектив — единственный в своем роде — пользуется большой
и заслуженной любовью зрителей. У него неповторимое, ярко выраженное творческое лицо. И, конечно же, в атом огромная заслуга Плучека, отдавшего ему почти тридцать пять лет жизни, посвятившего ему свой всегда молодой, острый, гражданственный талант. Разговаривая с Валентином Николаевичем, сразу оказываешься во власти его энергичного, своеобразного, всегда полного неожиданностей образа мысли, попадаешь в его «силовое поле».

— Валентин Николаевич, однажды я прочла в книге Юрия Германа о том, что, где бы вы ни были, как бы ни складывалась ваша судьба,— даже в самые трудные времена — у вас на рабочем столе всегда стоял портрет Всеволода Мейерхольда — вашего наставника. Расскажите о своих учителях. Что они дали вам!
— Я считаю, что моя биография как художника (если так громко можно себя назвать) сложилась под счастливой звездой. Семнадцатилетним юношей я пришел в театр, потому что был влюблен в двух кумиров нашего поколения — Маяковского и Мейерхольда. Мы входили в жизнь, пылая идеалами революции, под «Левый марш», под призыв любимого поэта:
Довольно жить законом,
данным Адамом и Евой.
Клячу истории загоним.
Левой!
Левой!
Левой!
Спектакли театра Мейерхольда были для меня сценическим воплощением этого могучего движения. Я начинал там как художник и никогда не помышлял о том, чтобы стать режиссером. В шестнадцать лет я поступил в изотехникум и вместе со своими новыми друзьями-первокурсниками бегал в театр имени Мейерхольда. Когда мы смотрели спектакли «Великолепный рогоносец», «Земля дыбом», «Даешь Европу!», мы ощущали их своими. Я пошел сдавать вступительный экзамен в школу этого театра, движимый желанием увидеть, узнать поближе вождя революционного театра Мейерхольда и Поэта революции, ее «агитатора, горлана, главаря» Владимира Маяковского. И произошло воистину необыкновенное чудо. До сих пор не могу понять, почему из сотни поступающих на одно из пятнадцати мест выбрали именно меня. Это было самое счастливое событие моей жизни. Так в семнадцать лет определился мой путь. Пребывание в школе я вспоминаю с огромной благодарностью. И опять неслыханное везенье — я получил «большую» роль в танце двуногого четвероногого. На репетиции я впервые услышал обращенную к себе реплику Маяковского. Я имел возможность неоднажды подходить к поэту и говорить с ним о его стихах. Из рук Маяковского я получил роль Моментальникова и участвовал в премьере «Бани» 6 марта 1930 года. И сейчас преисполняюсь огромной гордости, открывая собрание сочинений Маяковского и видя свою фамилию в списке исполнителей рядом с М. Штраухом, 3. Райх, С. Мартинсоном... Именно Маяковский и Мейерхольд укрепили во мне любовь к искусству наступательному, боевому. И потом уже не случайно судьба провела меня через театральную студию, через фронт и театр действующего Северного флота. Я был послан туда по личной просьбе, потому что хотел быть на самом переднем крае, на каком может быть и действовать человек моей профессии. Став художественным руководителем этого театра (института главных режиссеров тогда не было), я обрел профессиональную уверенность, поставил ряд спектаклей, среди них были и те, за которые я был награжден боевым орденом Отечественной войны второй степени и медалями «За оборону Советского Заполярья» и «За победу над Германией». Эти награды были и остаются самыми ценными и дорогими среди других, полученных в мирное время. Я до сих пор ощущаю себя ветераном Северного флота, свою сопричастность к событиям тех суровых и славных боевых лет.
Честно говоря, я никогда не мечтал о сатире как о своей музе. Я скорее лирик, на репетициях измучиваю актеров чтением стихов. Приход в Театр Сатиры казался мне только этапом. А дальше в голубой дымке мечты мне виделся театр, так сказать, романтическо-поэтический. И снова в мою судьбу властно вторгся Маяковский и сыграл в ней решающую роль. Создание трех спектаклей, «Баня», «Клоп» и «Мистерия-Буфф», сроднило меня с этим театром. В итоге я один из редких «ископаемых», который в течение стольких лет верен «браку» со своим театром.
Чего же я требую от себя в течение всей своей жизни? Не размениваться на случайные темы, не «стрелять из пушек по воробьям», обличать не мелкие неполадки, а серьезные социальные явления, мешающие движению нашего общества вперед.
И снова нельзя не обратиться к Маяковскому. Не случайно «Клоп» вот уже три десятилетия не исчезает из нашей афиши. Эта сатира волнует нас и сегодня, продолжает бить по тем порокам и недостаткам, которые, быть может, внешне и видоизменились, но цепко держатся за жизнь. Мещанин стал другим. Сейчас уже не так зазорно, что он интересуется зеркальным шкафом — вся наша государственная, партийная политика направлена на улучшение благосостояния людей, на то, чтобы они могли жить в достатке, в окружении красивых вещей. Но вещи не цель, а средство жизни. Если поставить обладание ими во главу угла, допустить отставание духовного развития общества от материального, то нам грозят опасные рецидивы мещанства. Борьба с бездуховностью, стремление отстоять высшие гражданские и нравственные принципы нашей жизни — основная идейная линия театра от «Клопа» В. Маяковского до «Гнезда Глухаря» В. Розова и нашей новой работы «Родненькие мои!» А. Смирнова.
Слова товарища К. У. Черненко о необходимости «формировать, возвышать духовные потребности человека, активно влиять на идейно-политический и нравственный облик личности...» — это программа и нашего Театра Сатиры. Самое главное — острая социальная направленность искусства, широкое понимание советского театра в его лучших традициях, обогащенных общественным, художественным опытом русского театра и русской сатирической литературы. Сатира всегда тяготеет к глубокой психологической правде, невзирая на яркую характерность, заостренность, звонкие и выразительные средства представления. В наше время идет сложный процесс взаимообогащения жанров. Еще Пушкин говорил о том, что высокая комедия граничит с трагедией. «В подкладке сатиры всегда должна быть трагедия. Трагедия и сатира — две сестры, и имя им обеим, взятым вместе — правда»,— писал Достоевский. Отсюда блистательный финал «Ревизора», где Гоголь поднимается до трагических высот; драматический накал «Горя от ума».
 

Сегодня наш Театр Сатиры, думая о своем главном предназначении — обличении негативных явлений в нашей жизни, шире смотрит на проблемы отбора пьес по жанровым признакам. На первый взгляд Розов и его «Гнездо глухаря» очень далеки от драматургии Маяковского. Но в своем пафосе обличения мещанства они оказываются в одном ряду, хотя средства у них очень разные. Современная сатира рассматривает человека и через психологические, глубинные исследования. Без школы психологического реализма нам не обойтись. Вот почему мне очень важно, чтобы актер нашего театра сдал как бы высший экзамен в «университете» чеховской драматургии.
Почему я выбрал именно «Вишневый сад», наверное, понятно. Сам Чехов говорил о том, что «Вишневый сад» — комедия с глубоким драматизмом и печальным лиризмом. Но есть еще одно серьезное обстоятельство. Мастерам нашего театра очень важно иметь чеховскую роль в своей актерской биографии. Мне хотелось подарить им радость проживания на сцене в тех особых условиях психологической правды, которых требует драматургия Чехова.
— Валентин Николаевич, вашим учителем был Мейерхольд и своим учителем, как явствует из нашей беседы, вы считаете Станиславского...
— Это естественно. Мастерам нашего поколения не свойственно противопоставлять их искусство. Да и сами они в конце концов протянули друг другу руки. И методы физического действия Станиславского, и путь Мейерхольда от биомеханики к более углубленному показу человека соединились в блистательном творчестве Вахтангова, слившего воедино яркую театральность комедии дельарте с глубоким психологизмом. И закономерно, что оба его учителя признали его спектакли своими. Современный режиссер, который надеется обойтись без глубокого освоения учения Станиславского, обрекает себя на профессиональный дилетантизм. Так же как и тот, кто не умеет организовать выразительные средства спектакля: его форму, ритм, музыку, мизансцены, используя достижения в этой области Мейерхольда.
Нашему поколению режиссеров повезло в том, что и ученики наших учителей, такие режиссеры, как Рубен Симонов, Юрий Завадский, Алексей Дикий, Алексей Попов, Николай Охлопков, давно решили этот вопрос и оставили нам прочный теоретический фундамент, реализованный в их спектаклях,
— Теперь, Валентин Николаевич, вы сами имеете учеников- Чего вы ждете от них! Хоть и говорят, что времена меняются, но ведь цепь времен прерваться не должна, не так ли!
— Безусловно. Именно поэтому я хочу су своих учеников в первую очередь верности тем высоким традициям, которые завоевал поистине великий советский театр. Мы владеем сокровищницей грандиозного опыта как режиссерских, так и актерских достижений.
— Изучая репертуар театра, ну, скажем, за последние лет тридцать, приходишь к выводу, что во все времена театр работал с яркими драматургами наших дней. Тут С. Михалков, А. Салынский, А. Макаенок, Н. Хикмет, С. Алешин, А. Штейн, В- Катаев, братья Тур, Л. Шейнин, А. Арбузов, А. Арканов и Г. Горин, В. Розов, А. Гельман. Даже Василий Белов вам пьесу написал — «По 206-й». А сейчас, как вы сказали, идет работа над новым спектаклем «Родненькие мои!». Нельзя ли узнать об том подробнее!
— Это первая пьеса Андрея Смирнова. Он профессиональный кинорежиссер, автор фильма «Белорусский вокзал». Поначалу, когда он принес мне свою пьесу, я очень опасался, что это будет еще одна то ли дилетантская, то ли графоманская затея, и даже сказал ему: «Зачем тебе это нужно?»
Но оказалось, что Андрей Смирнов, идя по стопам отца своего — замечательного писателя Сергея Смирнова, решил посвятить себя литературе, и пьеса его — плод серьезной работы — и талантлива и самобытна, После читки на труппе которая восторженно приняла «Родненьких», мы прониклись убежденностью, что это именно наша, Театра Сатиры, пьеса. Ее персонажи — хорошие советские люди, которых автор очень любит,— отсюда название. И именно это горячее, искреннее чувство дает ему право не щадить их, видя как они
пустую, духовно скудную жизнь, как «убивают» в пьянстве и безделье свой досуг — дорогое, прекрасное время человеческой жизни. Им-то вместе с Андреем Смирновым мы хотим сказать: «Куда же вы идете, родненькие мои! Посмотрите на себя со стороны. Ведь вы же можете и обязаны жить по-другому!» Сейчас, когда партия с особой остротой ставит перед нами задачу непримиримого
отношения ко всем нравственно-этическим нарушениям социалистического образа жизни
и особенно пьянству, нам кажется очень важным показать опасность, разлагающее влияние чрезмерной сытости, благополучия, усыпляющего ум и совесть, отторгающего от тех великих предназначений, которые осуществляет сегодня наш народ.
— Об одном из таких предназначений хотелось бы поговорить особо. О роли театрального искусства в борьбе за мир.
— Вы задали один из кардинальных для нашего театра вопросов. Борьба с идейными противниками, борьба за мир с первых лет существования театра, еще со времен постановки пьесы Ильфа и Петрова «Остров мира», постоянно находится в центре внимания театра.
С большим удовлетворением вспоминаю я о совместной работе с Назымом Хикметом над пьесой «Дамоклов меч». Еще четверть века назад мы поставили вопрос об атомной угрозе, повисшей над человечеством. К этой теме мы вернулись в драме нашего дорогого друга Андрея Макаенка «Затюканный апостол». Мы поставили также памфлет Самуила Алешина «Ее превосходительство», посвященный борьбе советских дипломатов с силами международной реакции. В спектакле «Бидерман и поджигатели» Макса Фриша мы стремились рассказать о том, как слепой отчаянный страх за свою жизнь, стремление уцелеть любой ценой делают из обывателя пособника фашизму, а следовательно, и соучастника его преступлений. Разговор шел не только о тех миллионах бидерманов, которые вскормили своей трусостью гитлеризм, но и о тех, кто сегодня принимает и благословляет безумные планы американского империализма по захвату мирового господства... Закономерно поэтому и обращение к «Крамнэгелу» Питера Устинова, где мы продолжаем тему обличения уже непосредственно американского образа жизни и той угрозы, которую он несет миру. В ближайших планах театра — создание нового спектакля на эту генеральную для театра тему. Идет работа с журналистом-международником Федором Бурлацким по инсценировке его памфлета «Черная суббота», опубликованного в «Литературной газете».
— Дорогой Валентин Николаевич! Однажды вы сказали: «Мы знаем, что остановиться — это значит отстать! Никакой опыт, как бы он ни был богат, не может предостеречь от рутины. Только пристальное внимание к духовным потребностям современника, стремление идти с ним в ногу делают театр молодым, невзирая ни на какие юбилейные даты». Позвольте уверить вас в том, что вы и ваш театр по-прежнему молоды. И пусть этой молодости, этой любви к жизни и людям, этой боевой энергии, этого прицельного сатирического огня достанет вам и театру еще на множество замечательных творческих побед!