Билеты в театр, на концерт, шоу, в цирк — заказ и доставка билетов в Москве: +7 (495) 509-31-77
+7 (495) 509-31-77

Дни и люди художественного театра (Ч. 10)

Начало: часть 1, часть 2, часть 3, часть 4, часть 5, часть 6, часть 7, часть 8, часть 9 

 

                                        Артистические уборные


Мы снова на дворе театра и входим через небольшую дверь в упоминаемое выше двухэтажное полукруглое здание. Это артистические уборные. Воспитывая нового актера, с новым отношением к своему искусству и быту, основатели стремились создать и новую закулисную атмосферу, помогающую полноценному актерскому творчеству. Поэтому так много внимания было отдано артистическим уборным, в которых актеру было бы удобно, уютно, спокойно и ничто не отвлекало бы его от основной задачи —спектакля сегодняшнего дня. По этой же причине не разрешалось передавать за кулисы во время спектакля письма и телеграммы; туда не допускались посторонние лица, как это бывало в старом театре.
Свою новую уборную каждый актер отделывал и обставлял по своему вкусу. 21 сентября 1902 г. О. Л. Книппер сообщает А. П. Чехову: «Надо теперь заниматься уборной, выдают по 75 рублей... На эти деньги надо купить драпировки, ковер, кушетку, кресло. Стол, шкаф, зеркало дают».
Первый полуподвальный этаж отдается под мужские уборные, второй — под женские. При надстройке в 1934 Г. третьего и четвертого этажей артистические уборные были несколько перепланированы; часть здания, где жили работники театра, разобрали, перенесли на это место артистический подъезд и устроили более просторные и удобные раздевалки (такое название бытует в театре) для актеров.
Но сейчас мы входим сюда через прежний артистический подъезд. В первом этаже — вешалка для мужского состава, во втором — для женщин. В небольшой будочке под лестницей — телефон и около него дежурный курьер, который сообщает о репетициях, экстренных переменах спектаклей и вызывает в связи с этим новых исполнителей. Здесь же служащий, принимающий верхнюю одежду и обязанный знать (по индивидуальным надписям над каждой вешалкой), кто из актеров пришел, кого нет. В протоколе спектаклей есть запись К. С. Станиславского по поводу опоздания одного актера: «Как может артист с культурой МХАТ на секунду допустить такое опоздание? Я скоро 50 лет на сцене, но до сих пор приезжаю в театр в 6 часов. Пусть меня не уверяет актер, что он с его маленькой техникой сможет приготовиться к роли за 5 минут. Нет, он может нажить за это время не творческое настроение, а ремесленное. Хуже того — халтурное. Тут уж нечего говорить об искусстве».
Планировка обоих этажей артистических уборных одинакова. Направо идут индивидуальные уборные с окнами во двор театра, посредине узкий коридор, налево - уборные сотрудников, склады костюмов, гладильня и другие необходимые подсобные помещения. В центре уборных на месте арок, когда-то соединявших внутренний двор старого особняка (теперь сцена) с внешним, построены артистические фойе.
Характеристику артистических уборных и атмосферы, царящей в них, дает посетивший Художественный театр в 1913 г. бельгийский поэт Эмиль Верхарн. Это впечатление иностранца той эпохи, с его привычным пониманием актерского быта и закулисных условий, против которых Художественный театр начал упорную борьбу первых своих шагов. «Больше всего, — пишет Верхарн меня поразило, что за кулисами не допускается никакой распущенности. Там всюду царит полный порядок, охраняется полная чистота... Там нет ничего возмущающего ничего подозрительного. Впечатление таково, что даже при одевании и раздевании актрис и актеров их думы поглощены исключительной заботой об искусстве. Комнаты их чистые и хорошо убираются. В них не бывает пустой болтовни. Словом, театр не заставляет думать о медали, одна сторона которой, обращенная к зрителям, тщательным образом вылощена и позолочена, тогда как другая, обращенная к сцене, остается в грязи и пыли...»
Из мужской раздевалки мы попадаем налево в декорационный проход, а из прохода вниз по винтовой лестнице в музыкальную комнату; если повернуть направо, то попадем в Репертуарную контору, в маленькую комнату первого этажа. В последующие годы Репертуарная контора была переведена на второй этаж, а при перестройке артистических уборных — на третий, где она заняла более обширное помещение.
Репертуарная контора — это своеобразный отдел театра. Здесь сосредоточена работа по учету и проверке составов текущих спектаклей, по учету занятости актеров; здесь предварительно составляется репертуар на неделю, подготовляются афиши и программы, разрабатывается ежедневное расписание репетиций. Работа Репертуарной конторы требует особой четкости и напряженного внимания, особенно в случае экстренной замены спектакля или репетиции из-за внезапного заболевания актера, требует от его сотрудников точного знания составов всех идущих и готовящихся постановок и правильного распределения актеров по репетициям и спектаклям. Пожалуй, Репертуарную контору можно сравнить со штабом действующей армии, если каждый спектакль считать очередным сражением.
В течение многих лет эту ответственнейшую, но малозаметную и неблагодарную работу вели Нина Сергеевна Анурина и ее помощница Елизавета Константиновна Чуйкова. Они сумели не только наладить с предельной точностью прохождение спектаклей и репетиций, но и создать здесь дружескую, товарищескую атмосферу.
Составление текущего репертуара и расписание репетиций с первых лет жизни театра было возложено лично на В. В. Лужского. С годами разрасталась труппа, усложнялись «остановки, рождались студии. Потребовался точный учет работы актеров, оркестрантов, вокалистов. Управлять всем этим делом становилось труднее. Так создалась Репертуарная контора. В советское время ею руководил сын В. В. Лужского — актер Е. В. Калужский, а в наши дни там работает уже сын последнего — А. Е. Калужский. Таким образом, оказалось, что в течение почти шестидесяти лет деятельности Художественного театра делами труппы и репертуара ведала «династия» Калужских.
Вспоминается 1920 год. Контора еще на первом этаже. Однажды здесь во время спектакля «Дядя Ваня» В. В. Лужский, непревзойденный мастер пародийных экспромтов, передавал какой-то, никогда не бывший разговор Владимира Ивановича с Константином Сергеевичем. Надо было видеть, как смеялся зашедший в контору Константин Сергеевич, как просил Лужского еще продолжить этот рассказ. И вдруг тревожные звонки... Сейчас выход Астрова, а Константина Сергеевича нет на сцене. Никогда не забуду громадной, взволнованной фигуры Станиславского, буквально несущейся по коридору на сцену, не забуду и его извинений перед участниками спектакля, хотя на свой выход он все же не опоздал.
И Репертуарную контору, и смежную с ней уборную Л. М. Леонидова при надстройке уборных в 1934 г. разобрали и сделали второй запасной выход. Л. М. Леонидов в своем дневнике записывает: «Захожу я как-то за кулисы в свою уборную, ищу и не нахожу — ее вырубили. Припоминаю разговор в этой самой уборной, в которой я гримировался с 1903 г., с А. П. Чеховым. Во время генеральной репетиции «Вишневого сада» зашел он ко мне и говорит: «Послушайте, вот теперь вы хорошо играете, и Оля тоже, а интересно, что будет на месте этой уборной через тридцать лет?» Я говорю: «Вероятно, будет гримироваться другой актер». А он через пенсне взглянул на меня и говорит: «А может, и уборной
этой не будет». Предсказал».
Далее была расположена уборная И. М. Москвина, в которой он гримировался до конца своей жизни. Интересна его запись в журнале спектаклей 25 сентября 1919 г.: «У меня был Федор Шаляпин. Я опоздал на минуту от него оторваться — и потому опоздал. Очень печалюсь...»
Напротив была длинная темная уборная для сотрудников. По стенам шли узкие сплошные столики для грима с ящиками для личных вещей. Над столами висели костюмы, на полу лежала театральная обувь. Здесь одевались и бояре и народ в «Царе Федоре», римские патриции и рабы в «Юлии Цезаре», жители грибоедовской Москвы в «Горе от ума», дальневосточные партизаны из «Бронепоезда». Надо признаться, что уборная была неудобная и тесная, но гримирующиеся здесь сотрудники не забывали, что на сцене они — артисты Художественного театра. Еще свежи в памяти были слова основателей: «Сегодня — Гамлет, завтра — статист, но и в качестве статиста он должен быть артистом».
Теперь мы в мужском фойе. Это небольшая квадратная комната, по стенам которой с одной стороны стоят мягкие удобные диваны с высокой спинкой, завершающейся полкой с первыми «трофеями» театра: подарок Горького — писанная маслом фигура босяка, подарок Симова на новоселье — акварель, подарок Южина и др. В 1919 г. между диванами монтируется под деревянным колпаком мотор для подачи воздуха в установленный на сцене орган, который приобрели для музыкального сопровождения мистерии Байрона «Каин». На другой стороне фойе—стол, глубокие мягкие кресла, большой шкаф, занятый сначала под библиотеку для актеров, а в дальнейшем хранилище всевозможных шляп, цилиндров, исторических головных уборов текущего репертуара.
В свободную минутку актер мог выйти в фойе и посидеть в спокойной, уютной обстановке. Поэтому и для стен и для обивки мебели подбирались спокойные, мягкие сероватые тона. В артистических же уборных стены красили светлой нейтральной краской, чтобы на лицо гримирующегося актера не падало от стен каких-либо дополнительных отсветов, нарушающих правильность тонов грима.
В мужском фойе неоднократно в честь той или иной круглой даты спектакля устраивались товарищеские чаепития, причем юбилярам делались подарки. Здесь же чествовали актеров в связи с получением ими почетных званий или датами их сценической работы.
12 октября 1926 г. исполнилось 30 лет актерской деятельности И. М. Москвина. В этот день он играл царя Федора, и ему поднесли ларец, наполненный сахаром. В те годы это был очень весомый подарок...
9 декабря 1928 г. участники спектакля «Безумный день, или Женитьба Фигаро», отмечая 50-е представление, писали Константину Сергеевичу, еще не оправившемуся от болезни: «Любимый наш, дорогой наш, единственный Константин Сергеевич! Сегодня мы празднуем 50-е «Фигаро», только празднуем, но не торжествуем. Торжествовать мы будем, когда мы соберемся по поводу следующего юбилейного «Фигаро» вместе с Вами!» Далее подписались участники спектакля.
24 декабря 1931 г. на первом представлении спектакля «Страх» Л. М. Леонидову, игравшему в этот день одну из центральных ролей — профессора Бородина, — товарищи по сцене поднесли большую старинную гравюру, как раз то, что любил и собирал Леонид Миронович.
В связи с 600-м выступлением И. М. Москвина в роли царя Федора 24 февраля 1936 г. Станиславский прислал ему письмо: «Милый и дорогой Иван Михайлович! Играть в течение многих лет эпизодическую роль — большой труд, но играть такую роль, как Федора, в течение стольких же лет, с таким темпераментом и нутром, отдавая всего себя — это есть потрясение.
Шестьсот таких потрясений создают подвиг. Вы преодолели такой подвиг. Он помог славе Художественного театра как в Москве, так и в Европе и Америке. Любящий Вас К. С. Станиславский».
А 20 июля 1945 г. в мужском фойе коллектив театра поздравляет портного-одевалыцика Илью Александровича Трункова с его 60-летием и 45-летием работы в театре.
Идем дальше, и перед нами против выхода на сцену небольшая дверь. Над ней маленькая медная дощечка: «К. С. Станиславский».
28 октября 1928 г. в последний раз вышел из этой уборной Константин Сергеевич. Во время юбилейного спектакля в честь 30-летия театра с ним случился тяжелый сердечный припадок. На сцене Станиславский больше не выступал. Так и остается его уборная до наших дней драгоценным памятником славных молодых, боевых лет Художественного театра. Теперь это уже опустевший дом, покинутый своим обитателем. Что-то убрано, что-то реставрировано, что-то покрылось легкой пылью .времени. Но вернемся к тем годам, когда в течение 26 лет здесь пылало беспокойное, всегда ищущее творчество актера и режиссера, реформатора театра, неутомимого искателя основ и системы актерского мастерства.
С особым чувством входишь в уборную Станиславского. Это узкая продолговатая комната, разделенная: пополам светло-серой занавеской с аппликациями из черных квадратиков. Проект ее отделки был сделан Ф. О. Шехтелем по образцу Нижнего фойе. Стены закрыты панелями светлого дерева. На них помещены портреты M. П. Лилиной, Е. М. Раевской, С. Т. Морозова, И. К. Тщедушнова, его бессменного костюмера-одевалыцика. На портрете Владимира Ивановича надпись: «Константину Сергеевичу — моему... другу?., брату?., жене?., мужу?.. Не знаю, как назвать... Слишком неразрывно сплелись наши жизни. 1909 год.» А вот надпись дирижера первых лет театра: «Дорогому учителю и мучителю. «Милого побои недолго болят», а все хорошее остается навсегда. Сердцем преданный. Н. Маныкин-Невструев. 1908 год». Там же фотография труппы 1908 г. и убранства зрительного зала в дни празднования и юбилеев Художественного театра.
В первой половине уборной около занавески стоит углом широкий диван, а также шкаф, небольшой столик, стулья. Здесь во время спектакля Константин Сергеевич иногда принимал посетителей. Сейчас уже невозможно назвать всех тех, кто тянулся к неиссякаемому огню его человеческой личности. Неоднократно бывал у Станиславского директор парижской Гранд-опера Рошэ, был и присутствовавший на тургеневском спектакле 8 ноября 1913 г. Эмиль Верхарн.
«Когда-то в эти двери с трепетом входили вызванные им актеры. «Вас вызывает Станиславский», — и идешь в эту комнату, волнуясь, подтянувшись, перебирая в голове возможные причины вызова...»,—вспоминает В. А. Орлов. С тем же волнением ожидали вызова сюда и административные работники. Все были нужны Станиславскому, потому что «все без исключения работники театра являются сотворцами спектакля». И если во время спектакля, в котором играл Константин Сергеевич, был удобный большой перерыв, то в его уборной созывалось заседание правления. 13 марта 1908 г. здесь разбирался вопрос о репертуаре — был принят к постановке в будущем сезоне «Ревизор». Исполнителями главных ролей Городничего и Хлестакова называли Станиславского и Уралова, Качалова и Горева. О постановке на сцене Тургенева на этом же заседании высказал свое мнение Владимир Иванович: «При составлении репертуара у меня всегда руководящая мысль: что эта вещь принесет? Душа театра может быть раскрыта в Тургеневе. Пусть Тургенев — роскошь, но роскошь благородная, как севрская статуэтка».
Здесь же в мае 1916 г. на вечернем заседании просматривали макеты декораций для пьесы «Роза и крест» Ал. Блока, сделанные по планам В. В. Лужского художником И. Я. Гремиславским. Приведу отрывок из дневника В. В. Лужского: «4 апреля 1916 года. Все эти дни встречаюсь с Ал. Блоком на беседах о «Розе « кресте». Простой он, вдумчивый, мягкий, мыслитель, философ в одно и то же время. Любит театральность, ценит в ней наивность, широту! Но сентиментальности, розовости — не любит! Сахара, патоки нет у него, гармоничность, благородство, изящество!»
В 1917 г. в уборной Станиславского репетируют сцены из пьесы Рабиндраната Тагора «Король темного чертога».
В начале 20-х годов в уборной Станиславского делается перестановка. Неудобный серый диван переносят к противоположной стене, а на его место ставят длинную кушетку из «Горя от ума». На ней удобнее отдыхать перед спектаклем или в антракте.
Во второй половине уборной за занавеской стоит большой гримировальный стол, окрашенный белой масляной краской, равно как и рама большого створчатого зеркала на столе, как и кресло, обитое серой тканью с черными квадратиками. Эту обивку Константин Сергеевич не разрешал менять, видимо, в силу привычки или актерского суеверия. Слева от стола —большой гардероб с зеркалом, сбоку несколько глубоких ящиков для обуви, шляп и других мелких вещей театрального костюма. Совсем недавно я обнаружил там пачки рукописей — варианты последней работы Константина Сергеевича. Они были напечатаны в литературном наследии. По другую сторону гардероба —глубокая ниша, задернутая серой занавеской. Здесь костюмы текущего спектакля.
В молодые годы Константин Сергеевич, увлекшись работой, часто не уходил домой, если вечером был занят в спектакле. Тогда в уборную подавали обед, после которого он отдыхал на своем неудобном диване, укрывшись старым черным пальто. Под этим же пальто он отдыхал в театре и в последние годы своей жизни, но только на большой и более удобной кушетке. Ровно в 6 часов Константин Сергеевич начинал делать «актерский туалет»—повторял тексты, порой распевался. Входили его бессменные помощники — гример Яков Иванович Гремиславский — Яшенька, как звал его Константин Сергеевич еще со времен Общества искусства и литературы, и костюмер Иван Куприянович Тщедушнов.
В этой уборной, по воспоминаниям Константина Сергеевича, А. П. Чехов сказал ему, что нашел название для своей новой пьесы — «Вишневый сад» с ударением на букву «и». «После этого свидания прошло несколько дней или неделя. Как-то во время спектакля он зашел ко мне в уборную и с торжественной улыбкой присел к моему столу. Чехов любил смотреть, как мы готовимся к спектаклю. Он так внимательно следил за нашим гримом, что по его лицу можно было угадать, удачно или неудачно кладешь на лицо краску.
— Послушайте, не вишневый, а вишнёвый сад, — объявил он и закатился смехом...»
А вот рассказ Владимира Ивановича: «Зашел я как-то перед началом спектакля «Дядя Ваня» в уборную Станиславского. Он гримировался для роли Астрова, гримировался и сердился: — Вот замазываю морщины, как дрянная кокотка. Пора мне уже бросать играть эту роль...»
Константин Сергеевич был очень требователен к актерам, но и себе не прощал ошибок. 18 апреля 1916 г. он запоздал на выход, в результате чего появилась следующая запись в журнале спектаклей: «В третьем акте была возмутительная, непозволительная пауза, может, впервые за все существование театра. Прямой виновник — я. Я очень сконфужен своею неаккуратностью, очень извиняюсь перед гг. Грибуниным и Вишневским, которые пережили ужасные минуты. Извиняюсь перед всеми актерами и перед всем театром...»
Все в театре помнят чернильницу, стоявшую на гримировальном столе рядом с гримировальными принадлежностями (теперь она в экспозиции музея). Часто во время спектакля Константин Сергеевич, вынув из стола заветные тетради, записывал наблюдения за своим исполнением роли и за исполнением других участников I спектакля. А иной раз он требовал журнал спектаклей и делал записи по поводу тех или иных неполадок на сцене. Это были темпераментные, подчас гневные, со мно-гими восклицательными знаками записи. Например: 15 декабря 1912 г. «Дважды кричу: караул!! В электротехнической опять неладно. Антракт задержали на 10 минут (смотрел по часам). Публика уже сидела на местах и терпеливо ждала, как на любительских спектаклях. На сцене хаос и растерянность, беспорядок, друг друга упрекают. Все шнуры перепутаны, не могли найти шнур, который соединяется с первым софитом...»
Вновь и вновь возникают в памяти неповторимые актерские создания Константина Сергеевича.
Вот он в образе Астрова направляется на сцену. На нем длинный черный сюртук с белым галстуком, светлый каштановый парик, усы, бородка. Это земский врач глухой российской провинции, тот чеховский интеллигент, которого уже начала затягивать тина обывательской жизни. Но мысли его светлы и полны любовью и к родной природе, и к человечеству. Ведь «человек одарен разумом и творческой силой, чтобы приумножать то, что ему дано, но до сих пор он не творил, а разрушал».
А вот Станиславский — подполковник Вершинин, в офицерском мундире, с позвякивающими шпорами. У него даже походка и подобранность военного. В седой красивой голове Вершинина вечно живет мечта, столь близкая и понятная Константину Сергеевичу: «Через двести — триста лет, наконец, тысячу лет — дело не в сроке — настанет новая, счастливая жизнь...»
Еще чеховский герой — никчемный человек Гаев. Он любит говорить пышные речи, но тотчас же старается затушевать их никчемный смысл шуточкой: «От шара направо в угол! Режу в среднюю!» — и своей палочкой делает воображаемый удар по биллиардному шару.
Появляется в дверях бродяга Сатин в драной шапке, на плечах небрежно накинута какая-то старая кофта. Он мечтатель и фантазер. «Подумай — ты не станешь работать, я не стану, еще сотни... тысячи... все! Понимаешь, все бросают работать! Никто ничего не хочет делать — что тогда будет?» Убежденно звучит голос Станиславского— Сатина: «Человек за все платит сам, и поэтому он свободен. Человек — вот правда».
Идет на сцену римлянин с темной кудрявой головой, в белоснежной с пурпуровой полосой тоге патриция, в складках которой он прячет кинжал. Сейчас в сенате раздадутся его слова: «Чего вы больше желали: видеть Цезаря живым и умереть всем рабами или видеть его мертвым, а жить людьми свободными?»
Об исполнении Станиславским этой роли так сказал Владимир Иванович: «Он играл Брута смело, интересно, в образе горячего республиканца, красиво, пластично, но совершенно непривычно для сложившегося у публики представления о Бруте...»
В этой уборной трижды рождался образ Фамусова и Кавалера ди Риппафрата, отсюда он выходил человеком 40-х годов — тургеневским Ракитиным. «Спектакль в частности, я сам в роли Ракитина имели очень большой успех. Я был счастлив и удовлетворен ;не столько своим личным актерским успехом, сколько признанием моего нового метода...»
Уже с трудом поднимается от гримировального стола и идет старческой, шаркающей походкой генерал Крутицкий, ухитрившийся сохранить «во всей неприкосновенности ум шестилетнего ребенка».
Были и неудачи, как пушкинский Сальери. Константин Сергеевич сам говорил, что в этой роли «помимо моей воли создавался вывих, фальшь, детонировка, и я не узнавал во внешней форме своего искреннего внутреннего чувства...»
В 1934 г. в одной из бесед с И. М. Кудрявцевым у себя дома Константин Сергеевич признался: «Но если бы Вы знали, как иногда мне хочется играть! Почти полвека я играл почти в каждом спектакле. И вот теперь, как только наступает вечер, мои мысли неизменно направляются туда...» Туда, в свой театр, в свою артистическую уборную, где облекались в материальную форму замыслы великих актерских творений самого Константина Сергеевича.
Рядом уборная Василия Васильевича Лужского. Стоящее там вместо гримировального стола обыкновенное конторское бюро придает ей своеобразный характер. Как мы говорили, он долгие годы ведал делами труппы репертуара, входил в состав дирекции и правления театра. Составлению репертуара в Художественном театре всегда уделяли серьезное внимание. Еще в 1904 г., когда труппа была молода и полна сил, Владимир Иванович делает пометку в своей записной книжке: «Когда составляющий репертуар (недельный) не считается с тем, в какой степени утомит репертуар того или другого актера, это значит, что ремесленный характер уже ворвался в театр...»
В многочисленных ящиках бюро Лужский хранил необходимые ему бумаги и документы, свои замечательные дневники, отражающие работу и события многих театральных сезонов. К нему как к деятелю дирекции был прикреплен специальный рассыльный, погибший в первую мировую войну. Василий Васильевич трогательно вспоминает о нем в своем дневнике: «30 декабря 1915 г. была панихида по Петре Герасимове. Из всех сторожей-курьеров в театре он был ко мне ближе всех! Сколько он переносил афиш из типографии Левенсона на Сивцев Вражек (там жил В. В. Лужский. — Ф. М.). Бывало, когда его зовешь, он никогда не отвечал — «я», а всегда — «а — я!» «Кругленький, улыбающийся, жизнерадостный...»
Вот еще запись В. В. Лужского в дневнике последних лет, 28 сентября 1930 г.: «Вчера на «Вратах» Илья Судаков от ударной бригады предложил мне провести беседу с новой молодой частью наших рабочих о театр вообще о МХАТ, о его возникновении, о значении его прошлом и настоящем, о нужности его сохранения, о недочетах и прорывах...»
Далее «дет уборная Василия Ивановича Качалова отличающаяся от всех других обилием развешанных на стенах фотографий любимых поэтов, друзей-актеров, поклонников его таланта. Вот Блок, Есенин, Маяковский. Вот Константин Сергеевич с внучкой на руках, Владимир Иванович. Вот портрет В. Н. Давыдова с надписью: «Горжусь, что Вашими первыми сценическими шагами руководил я. 1910 год». На фотографии А. И. Южина подпись: «Как знак горячей любви к твоему исключительному таланту и к тебе лично».
Широко известно чествование А. П. Чехова на сцене театра, которое состоялось при открытом занавесе вдень первого представления «Вишневого сада». Все знают, как утомили его восторженные и горячие приветствия собравшихся. О дальнейших событиях этого вечера послушаем воспоминания В. И. Качалова: «Когда опустился, наконец, занавес и я ушел в свою уборную, то сейчас же услышал в коридоре шаги нескольких человек и громкий голос А. Л. Вишневского, кричавшего: «Ведите сюда Антона Павловича, в качаловскую уборную! Пусть полежит у него на диване». И в уборную вошел Чехов, поддерживаемый с обеих сторон Горьким и Миролюбивым. Сзади шли Л. Андреев и Бунин.
 Черт бы драл эту публику и этих чествователей! Чуть не насмерть зачествовали человека! Возмутительно! Таким вниманием можно совсем убить человека! — волновался Алексей Максимович. — Ложитесь скорей, протяните ноги.
 Ложиться мне незачем и ноги протягивать еще не собираюсь, — отшучивался Антон Павлович. — А вот посижу с удовольствием.
 ...Послышались торопливые шаги Горького. Он остановился в дверях с папиросой, несколько раз затянулся, бросил папиросу, помахал рукой, чтобы разогнать дым, и быстро вошел в уборную.
 Ну, что, отошли? — обратился он к Чехову.
 Беспокойный, неугомонный вы человек, — улыбаясь, говорил Чехов, поднимаясь с дивана, — я в полном владении собой. Пойдем посмотрим, как «мои» будут расставаться с «Вишневым садом», послушаем, как начнут рубить деревья...»
Вдоль коридора стояли небольшие лавочки, на которые могли присесть в ожидании прихода со сцены актера вернейшие его помощники во время спектакля — гримеры и костюмеры. Они заботливо осматривают актера, идущего на сцену, ждут его, чтобы поскорее освободить от очень тяжелого костюма, или же в будке машиниста сцены спешно переодевают и подправляют грим для следующей картины.
Художественный театр взрастил и воспитал целую плеяду работников, беззаветно отдавших свои знания и талант родному театру. Вспомним Марию Алексеевну и Якова Ивановича Гремиславских, Михаила Григорьевича и Анну Григорьевну Фалеевых — гримеров-художников, великих мастеров своего дела. Восприняв искусство жизненно правдивых париков и гримов у знаменитого в свое время мастера Сильвана, они сами усовершенствовали его, воспитали не одно поколение учеников, ныне работающих в театрах и в кино.
В 1908 г. Константин Сергеевич подписал Гремиславскому свою фотографию: «Дорогому другу и талантливому сотруднику Якову Ивановичу Гремиславскому на память о четвертьвековой работе и о пережитых поражениях, победах, разочарованиях и артистических радостях от любящего и благодарного К. Алексеева (Станиславского)».

Правление театра в сезон 1908/09 г. дает серьезную оценку работы молодого еще гримера Миши Фалеева: «Мише Фалееву, заменяющему Якова Ивановича и отлично исполнившему работу для «Ревизора», постановлено выдать в конце сезона усиленные наградные».
Приведем еще одно письмо Константина Сергеевича — костюмеру-одевалыцику Степану Евгеньевичу Валдаеву, работавшему в театре с 1900 г.: «Дорогой Степа! Спасибо тебе, дорогой друг, старый товарищ и сотрудник по театру, что ты вспомнил меня в день моего семидесятилетия. Мы с тобой вместе старались на работе в нашем театре, создавали его и видели его славные дни. И тогда и теперь ты горой стоял за него и тем оказывал и теперь оказываешь огромную, неоценимую услугу делу « пример для молодежи. Только мы, актеры, знаем, что такое одевать взволнованных нервных участников спектакля. Ты знаешь нашу природу и умеешь не только одеть, а и сказать нужное ободряющее слово, что чрезвычайно важно в нашем деле. Приветствую тебя и благодарю как друга и сотрудника, которого высоко ценю и искренне люблю. Твой К. Станиславский».
Поднимемся теперь на второй этаж. Справа там также идут персональные уборные — М. П. Лилиной, О. Л. Книппер-Чеховой, Л. М. Кореневой и других. Также в центре есть небольшое уютное фойе с мягкими диванами « креслами. На стенах картины. Когда-то здесь висел большой портрет М. Горького с надписью: «Артисткам Художественного театра. М. Горький». Теперь этот портрет в Музее МХАТ. Интересна картина — розовые пионы в вазе, сделанная из шелковых лоскутков. Это подарок театру: «МХАТу им. Горького в день сорокалетия. Автор — К. Э. Левашова».
В первое двадцатилетие театра во время спектакля «Дядя Ваня» исполнительница роли Войницкой Е. М. Раевская приглашала всех участников спектакля в фойе женских уборных на чай со сластями; ту же «обязанность» с удовольствием выполняла и М. П. Лилина — Наташа в «Трех сестрах».
В своих письмах к А. П. Чехову 11 и 18 января 1903 г. О. Л. Книппер пишет:
«Сегодня была Комиссаржевская. Константин Сергеевич провожал ее ко мне в уборную. Она была в ярко-красном платье. Говорили о незначительном. Велела тебе кланяться...»
«Сегодня у нас была Ермолова. Мы ей в ложу цветы положили, у нас в фойе угощали чаем, фруктами, конфетами, водили по уборным».
Интересно привести воспоминания Н. И. Комаровской: «Рассказывала мне Мария Федоровна Андреева, как ей однажды удалось замести следы за Иваном Сергеевичем (конспиративная кличка Н. Э. Баумана.— Ф. М.). Под видом фотографа он провел вечер за кулисами Художественного театра и по окончании спектакля был в уборной Марии Федоровны загримирован женщиной. На него надели парик, шубу, шляпу с вуалеткой, и Мария Федоровна, выйдя с ним под руку из актерского подъезда, села на дожидавшийся экипаж и повезла к себе домой...»
Для молодых сотрудниц и студиек с левой стороны была выделена узкая темная уборная, теперь переделанная в женскую раздевалку. В ней было так же тесно и неуютно, стояли такие же узкие гримировальные столики с ящиками, так же над ними нависали костюмы...
«Помню, как в один из вечеров, — говорила С. Г. Бирман в своем обращении к О. Л. Книппер-Чеховой в день ее юбилея, — на пороге этой комнаты встали вы — нарядная, благоухающая, оживленная, красивая, пленительная. Так вот — стали вы на пороге; дверь образовала раму, а вы казались живым портретом некой прекрасной дамы.
Почему-то вы спросили нас: «Гримируетесь?» И, не дожидаясь нашего ответа, проговорили с нежностью старшей и счастливой сестры: «Ну, ну, гримируйтесь!» И вы исчезли за порогом...»
Молодое поколение, влившееся в театр в 1924 г., наполнило эти строгие, так много видевшие уборные своми радостями, молодостью и творческими надеждами. До наших дней молодежь создает здесь свои новые современные образы.
12 апреля 1930 г. в женском фойе во время спектакля «Воскресение» чествовали В. В. Лужского в день сорокалетия его артистической деятельности. Собралась труппа, и Владимир Иванович, по воспоминаниям самого Лужского, сказал ему слова «теплые, смешные, хорошие...»
Уборные (М. П. Лялиной и А. Л. Вишневского были последними в коридорах обоих этажей артистических уборных. За их стенами размещались квартиры, где жили В. А. Симов, заведующий электроосветительной частью П. Н. Андреев и инспектор театра Л. А. Фессинг.
Все труднее и труднее становилось размещать участников спектаклей в уборных. Как всегда, и этим вопросом интересовался Владимир Иванович, и в сезон 1914/15 г. он записывает для памяти: «Не употребить ли для уборных квартиру Андреева?» Но только в конце 1922 г. весь второй этаж этого «продолжения» здания был занят под уборные. Это было необходимо, чтобы во время спектаклей Музыкальной студии МХАТ разместить большой хор и участников народных сцен, парижан и рыночных торговцев из оперетты «Дочь Анго», перуанцев и испанцев города Лимы из «Периколы» и, наконец, аристофановских героев «Лизистраты».
В первой половине сезона 1922/23 г. во время утреннего спектакля «Синяя птица», когда в этих уборных никто не одевался, от короткого замыкания проводов
стали тлеть ветхие стены и развешанные к вечернему спектаклю костюмы. Пожар был обнаружен только после того, как дым проник в артистические уборные и даже на сцену. Объявлять же о пожаре зрителям, у которых на руках сидели маленькие ребята, было рискованно. Быстро применили местные, правда очень примитивные, меры тушения: вызвали городскую пожарную команду и решили продолжать спектакль. Окна фойе завесили шторами, чтобы зрители не могли увидеть уже толпившуюся на тротуаре публику. Двери театра заперли, чтобы случайно вбежавший человек не вызвал паники. Конечно, в этом был известный риск, но спектакль продолжался. На сцене шло «Лазоревое царство», Тильтиль и Митиль искали там синюю птицу. Пожар был затушен, спектакль закончился, и зрители ушли домой, так и не подозревая о случившемся. Через несколько дней Владимир Иванович вывесил за кулисами письмо, в котором, отдав должное «предприимчивости, энергии, мудрости и решимости» молодой администрации театра, писал: «Надо отдать справедливость всему техническому и служебному персоналу, который вел себя в эти тревожные минуты и часы без растерянности, мужественно, с полным сознанием огромнейшей ответственности».
Мы продолжим свой путь по Художественному театру, путь, который уже близится к завершению.
Из артистических уборных всех этажей актер попадает на сцену по общей лестнице. На стыке маршей образуется небольшая площадка, на которой стоит диванчик и большое зеркало. Это место, где актер может перед выходом на сцену осмотреться, собраться внешне и внутренне.
Беседуя с молодыми актерами на одном из «понедельников», Константин Сергеевич сказал: «...вспомним, у нас есть лестница, эта лестница идет из актерских уборных на сцену. Эта лестница — лестница актерских страданий, давайте ее охранять. Давайте дадим друг Другу слово— никогда не вести на ней посторонних разговоров. Пусть это будет чистилище перед выходом».
Трогает и волнует рассказ Л. М. Леонидова о первом представлении «Вишневого сада», связанный именно с этим местом: «Направляюсь я из своей уборной на сцену, готовясь к финальной сцене моей в 3-м действии, вижу, на диванчике около часов, где обыкновенно актеры ждут своего выхода, сидит один Чехов. Ни жив ни мертв. И вдруг я вспомнил провал «Чайки» в Александринке и подумал, что он теперь переживает? Но он себя держал в руках, и у него нашлись слова утешения для меня: «Послушайте, чего вы волнуетесь, это же все пустяки. И Оля тоже волнуется...»
И Константин Сергеевич вспоминал, что «Чехов также сильно тревожился за судьбу «Вишневого сада», очень сомневался в его успехе; перед спектаклем он все ходил по уборным, зайдет в одну, в другую, бледный, худой, усталый, часто кашляя...»
На этом же диванчике во время второго акта «Вишневого сада» располагается «знаменитый еврейский оркестр», и звуки старинной польки врываются отсюда в лирическую тишину уходящего летнего дня.
Но почему-то диванчик всегда привлекал и привлекает к себе народ. Здесь можно уютно посидеть, хорошо поговорить, пережить события театрального дня. Сюда заходят порой актеры, не занятые в спектакле, и, естественно, мешают участникам спектакля.
Свою запись в журнале спектаклей 23 октября 1926 г. о том, что «это не клуб, а место для приготовления к творчеству актеров перед самым выходом...», Константин Сергеевич заканчивает так: «Это мое заявление, написанное наскоро, прошу моего секретаря редактировать, дать на подпись и в рамке повесить (навсегда) над диваном».
И до наших дней - висит здесь обращение Станиславского: «Напоминаю всем актерам и служащим МХАТ, что здесь (на лестнице, где стоит диван) и на сцене во время спектакля могут находиться только участники идущего акта, а именно: актеры перед выходом, зав. сценическим музеем, костюмеры, гримеры, портные, портнихи, которые нужны за кулисами в течение акта, а также режиссер и помощник. 30 сентября 1926 г. К. Станио лавский».
Да, десятки тысяч раз проходили актеры по этой лестнице на сцену. Многие из них стали прославленными актерами нашей Родины, создали свои театры и новые направления в театральном искусстве. Некоторые, не поняв до конца искусства Художественного театра, перетолковав его по-своему, породили своеобразные лжеучения. Жизненные и творческие пути иных бесследно исчезли. Но нет-нет откуда-то из Америки или Австралии раздаются голоса: «Когда-то я учился в Студии, учился у Станиславского, с восторгом и благодарностью вспоминаю все, что получил от Художественного театра». Или: «У нас театральный кружок, мы занимаемся по системе Станиславского и хотим подробнее познакомиться с нею, пришлите книги, пояснения...»
И можно с уверенностью сказать, что то величайшее поступательное движение, которым начали свой путь в искусстве гениальные основатели Художественного театра, их любовь к театру, ставшему делом их жизни, продолжают влиять и на современный Художественный театр, питать коллектив, как живительными соками, и своими благородными традициями, и своим творческим методом, и силою преданности делу театра.
В черновых записях Вл. И. Немирович-Данченко так определяет сущность дореволюционного Художественного театра: «Что такое Художественный театр? Это — «Три сестры», «Вишневый сад» — Чехов; это — «Гореот ума», «Мудрец». Это — «Брандт», «Юлий Цезарь», «Синяя птица». Это —«Гамлет», не окупивший расходы. Это — Пушкин, не имевший успеха. Это — опыт с «Драмой жизни». Это — даже «У жизни в лапах». Художественный театр — это тихие коридоры во время спектакля, это — культурная афиша, это — образцовые взаимоотношения на сцене, это — стремление быть культурнейшим учреждением в России.
Художественный театр — это не только Станиславский с его непрерывными исканиями, но Немирович с его литературным подъемом театра. Это — Качалов, Москвин, Книппер, Лилина и все другие артистические силы театра.
Художественный театр — это непрекращающаяся живая вода искусства, незастаивающаяся, проточная».
Это было написано в канун Октябрьской революции.
И вот мы прошли по зданию Художественного театра. Хочется верить, что читателю в чем-то открылись эти источники «непрекращающейся живой воды искусства», открылась хотя бы частица богатейшей истории Художественного театра.
Ведь «чем лучше мы будем знать прошлое, — сказал А. М. Горький, — тем более глубоко и радостно поймем великое значение творимого нами настоящего...»

1953—1966 г.

Подпишитесь на рассылку:
Давайте дружить
Как нас найти
+7 (495) 509-31-77
Москва, 2-ой Колобовский переулок, д. 9/2 м. Цветной бульвар
   Rambler's Top100