Билеты в театр, на концерт, шоу, в цирк — заказ и доставка билетов в Москве: +7 (495) 509-31-77
+7 (495) 509-31-77

Дни и люди художественного театра (Ч. 9)

Начало: часть 1, часть 2, часть 3, часть 4, часть 5, часть 6, часть 7, часть 8 

 

Большое значение в жизни Художественного театра и в становлении его искусства имела драматургия М. Горького.
Сезон 1902/03 г. открылся в новом здании театра пьесой Горького «Мещане», а на сцене уже начались репетиции новой его пьесы «На дне». Писатель и близкий к Горькому человек А. Н. Тихонов (Серебров) рассказывает об одной репетиции: «Репетировали 4-й акт «На дне». За режиссерским столом силуэты Немировича- Данченко, Симова, Саввы Морозова. Мы с Горьким в двенадцатом ряду. Его приглашали сесть с режиссерами — отказался.
— Будут глядеть на меня, как на барометр, а у меня «переменно»...»
Как вспоминает В. И. Качалов, «спектакль имел огромный успех, нашел восторженный ответный отклик в зрительном зале. Шумным овациям и вызовам, казалось, не будет конца — по адресу исполнителей, режиссеров — К. С. Станиславского и Вл. И. Немировича-Данченко и особенно автора. Он выходил на сцену, немного сконфуженный, с папироской в зубах, и не кланялся публике, а только в то же время лукаво-весело смотрел в зрительный зал. Когда, наконец, в последний раз окончательно закрылся занавес, мы все — участники спектакля—стали обнимать автора, благодарили за счастье разделить с ним такой огромный успех. Мы были по-настоящему счастливы».
В эти же дни 1902 г. газета «Курьер» писала: «...заразить настроением ночлежного дома залу, сверкающую бриллиантами, полную шелка, кружев и пропитанную духами, вызывать слезы на глаза людей, пресыщенных всякими праздниками искусства, — задача огромной, почти героической трудности».
Великая актриса М. Н. Ермолова, посмотрев спектакль «На дне», пишет А. Л. Вишневскому: «Что делать? Я начинаю делаться горячей поклонницей Художественного театра. После «На дне» я не могла опомниться недели две. Я не запомню, чтобы что-нибудь за победнее время произвело на меня такое впечатление».
Сам Горький признается в письме к К. П. Пятницкому после первого представления: «Успех пьесы исключительный. Я ничего подобного не ожидал. Я только на первом спектакле увидел и понял удивляющий прыжок, который сделали все эти люди, привыкшие изображать типы Чехова и Ибсена».
Знакомство с «хитрованцами», с миром «бывших людей» настолько потрясло художественников, что они считают своим долгом как-то помочь им и отдают в их пользу сбор с одного из первых спектаклей «На дне». И в дальнейшем театр стремится так или иначе оказывать им помощь. В воспоминаниях В. А. Симова можно прочитать следующее: «Любопытно, что впоследствии некоторые (хитрованцы. — Ф. М.) с радостью приняли предложение помогать в утренней уборке декораций, считая за честь работать в театре, где будут представлять пьесу, выводящую на сцену чуть ли не их самих. Относились к своим несложным обязанностям очень добросовестно. Сомневаюсь, чтобы какой-нибудь из тогдашних казенных театров счел возможным завербовать себе беспаспортных помощников».
В архиве В. В. Лужского сохранилось несколько писем этих «бывших людей», видимо, впервые в жизни как- то пригретых заботой Художественного театра: «Просим не изменять к нам и ныне вашего великолепного отношения, которому мы, как и вообще Художественному театру, много обязаны».
Следующая пьеса А. М. Горького — «Дети солнца» не принесла театру такого успеха, как «На дне»; что-то в ней не ладилось, не удовлетворяло ни режиссуру, ни автора.
От вдумчивой, напряженной работы отвлекали назревавшие события 1905 г. Горький писал своей жене: «Вчера был на генеральной первых трех актов «Детей; солнца». Поставлено отвратительно, играют пакостно Пьеса вся искажена и, вероятно, со скандалом провалится. Прекрасно играют Книппер и Муратова, недурно Литовцева и Андреева».
«Горький остался у меня в памяти, каким был на одной из репетиций «Детей солнца», — раздражительный потерявший всякий интерес к этому спектаклю и присутствующий только из чувства какой-то ответственности, а вообще захваченный другими интересами», — вспоминает Немирович-Данченко. Да и понятно: закипела революция 1905 г., разгорались события, всюду шли забастовки, митинги, и Горький принимал в них горячее участие.
Хорошо известен инцидент, разыгравшийся на первом представлении «Детей солнца». Этому инциденту газета «Вечерняя почта» от 25 октября 1905 г. дает интересное, резко выделяющееся среди других газетных заметок объяснение: «Первое представление «Детей солнца» вчера сопровождалось грустным явлением. Во время сцены в последнем акте народное возмущение против докторов во время холеры — с некоторыми дамами случилась истерика. Этим воспользовались лица, пожелавшие сорвать успех спектакля, и стали кричать, чтобы представление было прервано. Легко могла произойти роковая суматоха. К счастью, подавляющая масса публики не потеряла самообладания. Она осталась на местах и громом аплодисментов протестовала против насилия лиц, пытавшихся сорвать спектакль. По единодушному желанию
публики занавес был поднят и представление доведено до конца».
Можно предположить, что под этими «лицами» газета подразумевает черносотенные силы, видевшие в Горьком и Художественном театре врагов царского режима. Поражение революции в 1905 г. открыло широкую дорогу политической реакции, а в искусстве породило реакционные направления — символизм, имажинизм, декадентство, стремившиеся увести человека от жизненной правды в область мистики, «ирреализма», по определению Станиславского, отвлеченного мышления и туманных художественных образов. Станиславский со всей силой своей увлеченности обратился к созданию таких «левых» спектаклей, как миниатюры Метерлинка, «Драма жизни», «Жизнь человека». Вот рассказ самого Константина Сергеевича о том, как была принята «Драма жизни» зрительным залом, уже приученным Художественным театром к сдержанности выражения своих чувств: «Успех спектакля носил немного скандальный характер. Одна половина зрителей — левого толка, с присущей им решительностью, неистово аплодировала, крича: «Смерть реализму! Долой сверчков и комаров! (намеки на звуковые эффекты в чеховских пьесах). Хвала передовому театру! Да здравствуют левые!» Одновременно с этим другая половина зрителей — консервативная, правая — шикала и восклицала с горечью: «Позор Художественному театру! Долой ломанье! Да здравствует старый театр!» Так вспоминал об этом Константин Сергеевич.
Совсем другой отклик в зрительном зале получила пьеса Метерлинка «Синяя птица», вышедшая в 1908 г. И тема пьесы, и ее символические образы, и общие настроения того времени, казалось, должны были увлечь режиссуру на создание сугубо символического и даже мистического спектакля. Но Станиславский, верный принципам реалистического искусства, сумел вскрыть в символических образах Феи, Воды, Огня, Сахара, Кота и других персонажей реалистическое начало, наделил их жизненными качествами, понятными и взрослым и детям. Спектакль до наших дней сохраняется в репертуаре и пользуется неизменным успехом.
Гастролировавшая в Москве в 1908 г. известная французская актриса Сара Бернар была приглашена на этот спектакль. Сара Бернар внимательно следила в течение всего спектакля за ходом пьесы и осталась, по словам беседовавших с ней лиц, в восторге как от самой пьесы, так и от постановки ее на сцене Художественного театра.
Театральный день слагается из событий больших и малых, памятных или быстро уходящих в забвение. Но все они важны и значительны для историка театра. Вот несколько таких событий.
Вспоминается рассказ В. В. Лужского об одной из ранних встреч с А. П. Чеховым еще на сцене «Эрмитажа»: «В «Трех сестрах» при поднятии занавеса, по замыслу Константина Сергеевича, поют птицы. На звуках этих обыкновенно стоял сам Константин Сергеевич, А. Л. Вишневский, И. М. Москвин, В. Ф. Грибунин, Н. Г. Александров и я, воркующим голубем. Антон Павлович послушал осе это обезьянство и, подойдя ко мне, сказал: «Послушайте, чудесно воркуете, только это египетский голубь».
Одна из частых посетительниц театра и его большая поклонница Б. А. Вагнер вспоминает, как на одном из спектаклей «Бранда» на глазах у публики загорелась рождественская елка: «Василий Иванович (Качалов) прервал свой диалог с Агнесс, спокойно подошел к горящей елке, за верхушку поднял ее и поставил подальше от декоративного столба, упирающегося в потолок комнаты Бранда. Затем не спеша отворил дверь, ведущую за кулисы, и сказал что-то. Тотчас же появился на сцене человек с ведром и вылил из него воду на охваченную пламенем елку. Василий Иванович успокоил публику словами: «Она догорает». Грянул оглушительный гром аплодисментов. Когда елочка догорела, Василий Иванович продолжал свой диалог с Агнесс».
В октябре 1908 г. исполнялось 10 лет деятельности Художественного театра. Общественные организации Москвы организовали чествование, которое носило очень широкий характер. В утренних газетах, вышедших в этот день, были помещены различные высказывания о деятельности театра. Критик Сергей Яблоновский в своей статье говорил: «Но где же вы найдете большую индивидуальность, чем Художественный театр? Не артисты его, но весь он в совокупности. Он весь свой, всегда иной, всегда равен самому себе, не похож ни на какой другой. Вот в чем его смысл и оправдание».
Писатель П. Боборыкин отмечал: «Его руководители достигли небывалой связи подмостков с зрительным залом. И каждый вечер в этом зале преобладает молодая публика, настроенная совершенно иначе, чем где-либо».
Для чествования в зрительном зале были разобраны первые семь рядов и вдоль лож установлены кресла для юбиляров. Сцена, украшенная лавровыми деревьями, была соединена с залом двумя лестничными маршами. На сцене — места для делегаций и в центре кафедра для выступлений. По бокам большие портреты А. П. Чехова и С. Т. Морозова.
Утром, в 11 часов, состоялось чествование юбиляров коллективом Художественного театра. От имени актеров-юбиляров, проработавших в театре десять лет, к его основателям обратился с адресом И. М. Москвин. В адресе были такие слова: «Вы —два светлых жреца искусства, создали нерукотворный храм и назвали его «Художественный театр», театр Художественный! Как легко выговорить эти два простых слова, но как много нужно все пережить, перечувствовать, сколько принести кровных жертв, чистых слез, святых чувств на алтарь этого храма, чтобы слова стали не простыми, а священный и мировыми».
От служащих и рабочих приветствие читал машинист сцены И. И. Титов: «Приветствуем вас от всех тружеников театра, не исключая и самого малого, приветствуем" как создателей поистине художественного учреждения в котором каждый под руководством вашим сознает зада чу великого дела. Вы неустанно, в течение десяти лет" сеяли доброе семя. И посевы ваши не пропали даром’ Они взошли и всходят добрыми плодами не только в России, но и далеко за пределами ее. Вы создали тесную, трудолюбивую семью, вы научили каждого члена семьи называть это дело своим и понимать прекрасное»
А в 2 часа в зале собрались представители общественных и театральных организаций и сказали театру так много прекрасных слов и приветствий, что их перечисление заняло бы много страниц. На приветствия отвечали оба основателя театра.
Отшумели юбилейные празднества, а «театральный Молох» требовал новых жертв, новых постановок. Только упорный труд мог преодолеть все трудности, разрешить все задачи. Приведем рассказы очевидцев о том, как работали основатели театра.
А. Д. Дикий, вспоминая о работе над «Карамазовыми», рассказывает, как долго не ладилась первая картина, не удавался приход Мити к отцу в поисках Гру- шеньки, и Владимир Иванович пошел на сцену, чтобы показать актерам, чего он добивается. «...И тут я увидел чудо, — восклицает А. Д. Дикий. — Владимир Иванович, маленький, кругленький, с адвокатской бородой, с добрыми глазами, милый, всем нам знакомый Владимир Иванович вдруг предстал перед нами, как человек неудержимого, бешеного, стихийного порыва. Было ясно, что эту лавину ничем не остановишь, и огромный массивный Уралов — Григорий, стоявший у двери, отлетел в сторону, как былинка, от одного этого движения Дмитрия (Позже я узнал, что Владимир Иванович даже не прикоснулся к нему)...»
А о другой репетиции рассказывает С. Г. Бирман: «Но Станиславский встает из-за режиссерского стола и поднимается на сцену, чтобы показать О. В. Гзовской, как Мирандолина принимает платок от маркиза, как она «созывает» бриллианты графа... Вот он на сцене и вот он Мирандолина. Ничто не мешает увидеть в Станиславском грациозную трактирщицу. Ни рост. Ни седина. Ни пиджачный костюм. Как «она» смотрит на платок, который ей преподносит сеньор Фирлипополи, сколько лукавого бессердечия к обнищавшему, но чванливому графу...»
А вот воспоминания Л. М. Леонова о репетициях его пьесы «Унтиловск»: «Нанятые мужики выносили бусловское пианино, оставляя снежные следы на полу. Н. В. Тихомирова, замечательно игравшая бусловскую няньку, принялась вытирать натаявший пол.
— Э, э, постойте. Разве так русские бабы лужу вытирают? Дайте-ка сюда. — И, взяв тряпку, опустился на колени, скрутил тряпку дугой и начал тщательно сгонять воду в центр круга. — Вот как надо, вы всю в одно место, под себя, чтобы все впиталось,— говорил он (Станиславский) влюбленно глядевшей на него Тихомировой».
Перед 1917 г. внешнее благополучие Художественного театра представлялось полным. В сезоне регулярно выпускали по три новых постановки, мастерство актеров возросло, утвердилась реалистическая линия его искусства, новые интересные художники создавали блестящие декорации, сборы были полные. Казалось, что театр нашел свой верный путь и его не ждут никакие тревоги. И все же об этом времени Владимир Иванович писал впоследствии: «К концу нашего первого двадцатилетия перед революцией мы очутились в тупике, в самом настоящем тупике и в репертуаре и в самом своем искусстве... Мы сами начинали утрачивать смелость, начинали уже «академизироваться» в своем чеховском искусстве. В выборе репертуара застревали на чем-то сером, «серединка на половинке». Пьесы современных драматургов С. Юшкевича, Л. Андреева, И. Сургучева, Д. Мережковского, отобранные театром, не могли удовлетворять ни театр, ни зрителей...»
Возьмем протокол заседания совета Товарищества 18 февраля 1916 г. И в нем та же тема «тупика»:
«К. С. Станиславский репетирует «Село Степанчиково» с Москвиным. Нужна вторая интимная пьеса для немедленной работы. Это не «Самсон в оковах», пьеса Л. Андреева, не «Отелло», не «Эдип», не отвергнутые «Волки и овцы» — театру :все труднее и труднее остановиться на какой-либо пьесе: она не удовлетворяет требованиям театра (не достойна его или не нужна ему), или не расходится с исполнителями, или театр не знает, как ее ставить. Театр правеет, получается законченная, односторонняя, прозаическая, будничная физиономия театра — повторяется история Малого театра. Необходимо внести свежую струю поэзии. Театр не пошел дальше лирики Чехова, который не уловил в свое время Малый театр.
Может появиться новый «революционер», каким был Художественный театр в начале своей деятельности, но этим «левым» не будет, к сожалению, Студия, где царит глубокое натуралистическое направление.
«Остановка» в этом году нужна больше всего для того, чтобы избавиться от «тупиков».
Предлагается пьеса Ал. Блока «Роза и крест», которая после обсуждения включается в репертуар будущего года, «Село Степанчиково», «Романтики» Мережковского, обновленный старый репертуар: «Дядя Ваня», «Чайка".
А в стране, потрясенной войной, шла напряженная жизнь. Где-то в глубоком подполье накапливались и организовывались революционные силы, готовилась «здоровая, сильная буря», о которой уже говорил Чехов устами Тузенбаха со сцены Художественного театра. Опять обратимся к дневнику В. В. Лужского: «29 октября Q16 г. И погода серая, холодная, вялая. С войны вес- плохие. Нас в трех местах потрепали. В «кругах» се плохо, по словам Горького, который был вчера на Мудреце». Какой он на вид бодрый, здоровый! Ни одного седого волоса. На заводах в Петербурге забастовки...»
Прошел год, и Октябрьская революция решительно открыла двери науки, искусства, культуры и политической деятельности для всего народа, для победившего рабочего класса. И с этих дней начинается новая история нашей Родины, а вместе с ней и новая история Художественного театра.
«...Вчера наполняла театр смешанная публика, — пи- шет в своей книге К. С. Станиславский, — среди которой была и интеллигенция, — сегодня перед нами совершенно новая аудитория, к которой мы не знали, как подступиться. И она не знала, как подойти к нам и как жить нами вместе в театре».
В журнале спектаклей сезона 1917/18 г. мы читаем: С 27 октября по 21 ноября спектаклей не было вследствие политических событий. Перерыв вызван Октябрьской революцией».

Когда начались спектакли, Владимир Иванович по своему обыкновению начинает вглядываться в зрительный зал театра и записывает: «21 ноября 1917 г. Первый день спектаклей после Октябрьской революции. Мы начали со спектаклей, проданных до революции. Билеты были тогда все проданы. Публике было предоставлено право получить деньги обратно. Однако сегодня утром и вечером («Синяя птица» и «Три сестры») сборы совсем полные. Состав утренней публики почти обычный... Состав вечерней публики не мог уловить: опять низшей демократии — если позволено будет так выразиться о рабочих и солдатах — опять, как и утром, почти нет. Т. е. не больше, чем это бывало и раньше в Художественном театре. Но и решительное отсутствие наиболее дорогой буржуазии...»
Конечно, Владимир Иванович не мог так скоро встретить в театре тех, кто с оружием в руках еще вчера принимал участие в уличных боях, кто защищал революцию, кто взял в руки управление молодой Советской республикой. Они пришли позже и с великой жаждой познания заполнили театры, концертные залы, школьные классы и аудитории. Как говорил Константин Сергеевич, «...театр получил новую миссию: он должен был открыть свои двери для самых широких слоев зрителей, для тех миллионов людей, которые до того времени не имели возможности пользоваться культурными удовольствиями». Их повела к культуре и знаниям победившая Коммунистическая партия.
Драгоценна сохранившаяся в журнале спектаклей запись: «20 мая — 2 июня 1918 г. «Село Степанчиково». На спектакле В. И. Ульянов (Ленин)».
В театральный зал пришел действительно новый зритель, зритель, взбаламученный недавними событиями Октября, имеющий за плечами тяжкие годы войны, уже свыкшийся с боевыми походами. Новый зритель пришел в театр в боевой шинели и папахе; он входил в зал во время действия, свои впечатления он высказывал громко, переговариваясь с соседом, и кашлял, кашлял. Все это нарушало привычное стройное течение спектакля, который, может быть, и не очень увлекал нового зри- теля переживаниями дяди Вани и профессора Серебрякова, поисками синей птицы и пением сверчка в доме диккенсовского извозчика. А ведь это был почти весь репертуар Художественного театра в сезоне 1919/20 г.
Как же научить нового зрителя первым правилам плодотворного восприятия спектакля? В своей книге К. С. Станиславский пишет: «...Пришлось начать с самого начала учить первобытного в отношении искусства зрителя сидеть тихо, не разговаривать, садиться вовремя, не курить, не грызть орехов (очевидно, Константин Сергеевич подразумевал подсолнух. — Ф. М.), снимать шляпы, не приносить закусок и не есть их в зрительном зале».
В журнале спектаклей 1919 г. К. С. Станиславский записал: «Нельзя ли сделать надписи в коридорах театра и напечатать в программах: «Кашель —первый враг спектакля. Он мешает зрителям и убивает творческую волю (или порывы) артиста».
В другой раз Константин Сергеевич заявляет, что когда-нибудь он выйдет перед занавесом и обратится к присутствующим в зале с такими же словами. Однажды он выполнил свое обещание. Перед началом акта из-за занавеса вышел в костюме и гриме Астрова Станиславский и обратился к зрителям с просьбой не мешать своими разговорами и кашлем актерам играть, а самим себе слушать пьесу. Помню, как затих весь зал, пораженный небывалым обращением, и как внимательно стал следить за развитием чеховской пьесы.
Хочется привести рассказ В. А. Вербицкого. Зима 1919 г. «Вечер... До начала спектакля осталось два часа. Я захожу в пустой и темный зрительный зал. Дежурная лампочка на сцене чуть освещает декорацию первого акта «Иванова». Одинокая фигура бродит по саду Иванова, то присаживается на скамью, то входит на балкон, жестикулируя и шепча что-то... Я потрясен. Это он(Станиславский. — Ф. М.) что-то ищет, исправляет и усовершенствует в своем бесподобном Шабельском, в роли, сыгранной им множество раз с непревзойденным мастерством, в этом шедевре из шедевров».
Весной 1920 г. была поставлена мистерия Байрона «Каин». С колосников сцены несся разгневанный голос Иеговы, гремела музыка, в мировых пространствах летел с Люцифером Каин, гром и молния сопровождали жертвоприношения Каина и Авеля. Однажды во время этого спектакля раздались подлинные громы — взорвались артиллерийские склады в Хорошеве. Взрывные волны докатились до театра, раздробили стекла окон с южной стороны, распахнули двери зрительного зала и раскачали высокие колонны декораций. Но зрители не шевельнулись. То ли они научились держать себя в руках при всех обстоятельствах, то ли приняли взрывы как необходимые шумовые эффекты спектакля. И только выйдя из театра и увидев улицы, засыпанные осколками оконных стекол, зрители догадались, что произошло нечто враждебное для молодого Советского государства.
В октябре 1923 г. исполнялось 25-летие деятельности Художественного театра. Официально этот день не праздновался, так как основная часть труппы уехала на гастроли за границу. Но в этот день в зрительном зале состоялось под председательством А. И. Южина торжественное собрание всех студий и близких театру людей.
А. В. Луначарский огласил постановление Совета Народных Комиссаров о присвоении званий народных артистов республики К. С. Станиславскому и Вл. И. Немировичу-Данченко и заслуженных — О. Л. Книппер-Чеховой, М. П. Лилиной, В. В. Лужскому и И. М. Москвину. Постановление было встречено громом аплодисментов, оркестр исполнил «Интернационал».
Затем на сцене состоялся шуточный парад, который принимал Владимир Иванович. Проходя мимо выстроившихся во главе со своими художественными руководителями студийцев, Владимир Иванович приветствовал каждую студию. Затем состоялся церемониальный марш. Б письме к гастролирующей труппе Владимир Иванович сообщил: «Я очень доволен, как прошли юбилейные дни. Совершенно семейно и тепло...»
По возвращении осенью 1924 г. основной труппы из Америки началась усиленная работа по восстановлению старого репертуара и по созданию новой, объединенной с молодежью 2-й и 3-й студий труппы. Из старого репертуара с большой строгостью отбирались пьесы, которые могли представить интерес для нового, советского зрителя.
Приведу отрывок из одного теплого, взволнованного письма, отражающего настроения коллектива театра тех лет. Заведующая репертуарной конторой Нина Сергеевна Анурина, почитаемая и любимая в театре, рассказывает о начале генеральной репетиции «Смерти Пазухина», первой после возвращения труппы: «Публики было не так много, полпартера, и только свои. Перед началом, когда вошел в зрительный зал Константин Сергеевич, что-то разом охватило всех нас, и мы стали горячо аплодировать ему. Он, медленно раскланиваясь, прошел через весь зал к столику, за которым сидел Владимир Иванович. Смотрю, у Владимира Ивановича трясутся губы, и он плачет самым настоящим образом, а Константин Сергеевич, побледневший, взволнованный, стоит рядом и кланяется всем нам, благодарит за приветствие. Как хорошо! Наконец-то они все здесь! Мне кажется, Владимир Иванович невольно вспомнил, как они начинали вместе когда-то, а теперь опять вместе, оба старые, седые и оба такие большие, такие громадные по своему значению, по своей внутренней силе».
Хотелось бы мысленно пройти по всем спектаклям последующего периода, сыгранным для нового, благодарного зрителя, но это большая специальная задача, которая выходит за рамки нашей работы. Поэтому ограничусь лишь некоторыми спектаклями.
В 1926 г. под режиссурой К. С. Станиславского выходит пьеса А. Н. Островского «Горячее сердце». Хочется привести рассказ профессора Н. Л. Бродского о генеральной репетиции этого спектакля: «Я имел счастье присутствовать на незабвенном спектакле... чувства исключительной радости и восторга аудитории выражались в бурных аплодисментах, напоминавших мне те годы моей молодости, когда я студентом Московского университета присутствовал в «Эрмитаже» на первой постановке Художественного театра... По окончании спектакля все встали, аплодируя артистам, их знаменитым режиссерам. Словом, это было такое исключительное... торжество исключительного спектакля, изумительной постановки, мастерской игры, что этот спектакль можно назвать в таком виде, как он был сделан в то утро, когда я был, исключительным, незабываемым, потрясающим».
Очень сложная атмосфера создалась в театре на генеральной репетиции «Дней Турбиных» осенью 1926 г. Зрительный зал разделился на два лагеря — защитников спектакля и его ярых противников. В антрактах закипали горячие споры, с верхнего яруса раздавались свистки. Основным спорным вопросом было толкование образов белогвардейских офицеров — героев пьесы. Если Художественный театр в силу своего творческого метода так же, как и автор, отказался от лобового, плакатного показа классового врага Советской республики и стремился подчеркнуть в каждом из действующих лиц глубокие враждебно-идейные устремления, то наиболее ортодоксальная часть зрительного зала хотела в них видеть
только трафаретное, примитивное изображение человека-зверя. И автора и театр обвиняли в скрытом сочувствии белому движению, и эта тема еще долго мелькала я статьях и выступлениях противников Художественного
театра.
Но коллектив театра по сути своих убеждений и’по уже определившемуся характеру деятельности в советское время не хотел и не мог выступать в своих спектаклях защитником идеологии белых. Для театра спектакль «Дни Турбиных» был дорог прежде всего талантливыми драматургическими качествами пьесы и не менее талантливым исполнением ролей актерами второго поколения. И потому так ценна была поддержка ряда общественных деятелей и наркома просвещения А. В. Луначарского, заявившего в прессе: «Я не сомневаюсь, — сказал он, — в искренности работников Художественного театра, утверждающих, что субъективно они ощущали спектакль, как шаг навстречу революции, и были удивлены, когда постановка была принята иначе. Театр здесь действительно сделал шаг вперед, хотя и неполный. Художественный театр пока находится на пути к социалистическому мировоззрению, и «Дни Турбиных» — один из этапов этого пути...»
27 октября 1928 г. Художественный театр подводил новый итог своей творческой деятельности — отмечал 30-летие. По-прежнему всей жизнью театра руководили два его основателя — К. С. Станиславский и Вл. И. Немирович-Данченко. По-прежнему отдавали родному театру свое мастерство прославленные актеры старшего поколения. Крепло и завоевывало авторитет у советской общественности второе поколение актеров, влившееся в театр в 1924 г.
Вопреки категорическим утверждениям некоторых театральных деятелей и критиков Художественный театр не только не закрылся, но в новых условиях нашел верный путь, сберег свое реалистическое искусство, развил традиции и создал ряд спектаклей, получивших признание советского зрителя. Поэтому так тепло и широко был отпразднован этот юбилей. В первый день празднования состоялось торжественное заседание. Зрительный зал был переполнен. Партер и ярусы заполнили друзья театра — представители советской интеллигенции, ведущие актеры театров Советского Союза, писатели, рабочие, военные, делегации из разных городов. Специально на юбилей приехали многие видные деятели зарубежного искусства.
Когда раздвинулся занавес, присутствующие увидели на сцене огромный амфитеатр, где разместился весь состав театра. Посредине шла высокая, покрытая золотым ковром лестница, которая завершалась площадкой с колоннами, образующими вход, закрытый красными шелковыми занавесями. По бокам лестницы стояли широкие низкие вазы с красными маками и розами. Во всю ширину амфитеатра парила громадная серебристая чайка— символ театра. Все было залито ярким светом и производило торжественное и праздничное впечатление, чего хотел добиться и в самом деле добился автор оформления и юбиляр художник В. А. Симов.
Под звуки марша Фортинбраса из «Гамлета» по лестнице стали спускаться юбиляры группами по два-три человека. Первыми шли работники постановочных цехов, билетеры, гардеробщики, за ними актеры и, наконец, появились Станиславский и Немирович-Данченко. Бурными аплодисментами и овациями встречали зрители юбиляров.
И Константин Сергеевич и Владимир Иванович в своих речах, очень искренних и взволнованных, отмечали, что, несмотря на трудности пережитых лет, молодая Советская республика уделяла много внимания сохранению и поддержке искусства театра. «...Но самый глу-6окий мой поклон, — говорил Станиславский, — вот какой. Мой глубокий поклон за то, что, когда совершавшиеся события нас стариков, артистов Художественного театра, застали в несколько растерянном виде, когда мы не’ понимали всего того, что происходило, наше правительство не заставило нас во что бы то ни стало перекрашиваться в красный цвет, сделаться не тем, чем мы были в самом деле. Мы понемногу стали понимать эпоху, понемногу стали эволюционировать, вместе с нами эволюционировало и наше искусство. Если бы было иначе, то нас бы толкнули на простую «революционную» халтуру. А мы хотели отнестись к революции иначе: мы хотели со всей глубиной поглядеть не на то только, как ходят с красными флагами, а хотели заглянуть в революционную душу страны. Этой науке, этому искусству, этому важному сознанию, которое в нас постоянно развивается, мы посвящаем годы в тиши наших кабинетов...»
А Владимир Иванович сказал: «...Между теми физическими ужасами, которые революция принесла, и теми громадными светлыми идеями, которые она принесла, между ними мы растерялись... я подумал, что новые дела должны делать новые люди... Отсюда я постепенно должен был самым решительным образом подойти к тому лозунгу, который я провозгласил несколько лет назад: курс на молодежь... Она сейчас вся перед вами,— такая мощная и сильная, какой давно в театре не было... Так вот, если я организатор, то я думаю, что самый мой лучший поступок в Художественном театре— это именно организация новой труппы, курс на молодежь. В этом общении стариков с молодежью и создается молодой, огромный, сильный, новый Художественный театр».
На следующий день, 28 октября, при том же составе зрительного зала состоялся парадный спектакль-отчет — были показаны отдельные сцены из спектаклей прошедшего тридцатилетия. Перед зрителями во всем своем творческом блеске прошли великолепные мастера первого поколения в окружении молодежи, прошли спектакли, начиная с «Царя Федора» и кончая «Бронепоездом»
Но юбилейный спектакль был омрачен тяжелым заболеванием Константина Сергеевича, сыгравшего на нем сцену из «Трех сестер». В. И. Качалов в одном из своих писем к П. Ф. Шарову так описывал эти дни: «Да, дни были торжественные и волнительные. Константин Сергеевич так переволновался и переутомился, что свалился в постель по крайней мере на месяц, и предписали полный покой. Пришлось отменить повторение юбилейного спектакля, которого и сейчас ждет публика с нетерпением, настолько он вышел импозантным и интересным. Он состоял из отрывков, где каждый из стариков мог показать себя — что-то вроде бенефисного спектакля. Наибольший успех имел Леонидов, его «Допрос Мити Карамазова» оказался самым волнительным и сильным!..»
Итак, Художественный театр, переосмыслив многое из своего прошлого и поняв новое, пришедшее с Советской властью, смело шел нога в ногу со всей страной. В его репертуар вошли пьесы молодых советских драматургов, по-новому были прочтены русские классики и зарубежная драматургия. Повторяю, невозможно рассказать о всех спектаклях, которые шли на этой сцене в советское время, но о двух-трех все же хочется напомнить.
Прежде всего — о новом обращении театра к Толстому, об инсценировке романа «Воскресение». Владимир Иванович признавался: «До революции я бы так не посмел поставить спектакль». Новым режиссерским приемом, раскрывающим толстовское мироощущение, было введение персонажа, действующего от имени автора.

Его исполнял В. И. Качалов, так объяснявший свою дачу: «Мне в роли «от автора» принадлежали не только слова, самый текст авторский, но и идея спектакля, вся эмоциональная сила, весь темперамент автора». В. И. Качалов присутствовал на сцене вместе с исполнителями вмешивался в их диалоги, осуждал и обвинял. По небольшим лестницам, соединяющим сцену со зрительным залом, Василий Иванович выходил к зрителям и читал отдельные куски романа, инсценировать которые было невозможно, но в которых громко звучал голос Толстого. Порой Качалов присаживался на ступеньки лестницы, и его молчаливое осуждение поступков героев передавалось зрителям и направляло их внимание. Этот спектакль вызвал большие похвалы Рабиндраната Тагора, присутствовавшего в театре 20 сентября 1930 г.
Крупным творческим событием для театра было возвращение к драматургии Горького, находившейся в царское время под цензурным запретом.
Подлинной удачей была постановка «Врагов», которая с исключительным единодушием была принята московской общественностью и вошла в золотой фонд советского театрального искусства. Работая над этим спектаклем с М. Н. Кедровым, Владимир Иванович применил свой новый творческий метод, сущностью которого стал «синтез трех восприятий: жизненного (не житейского), театрального и социального. Мужественность и простота. Правда, а не правденка. Крепкое, ясное слово».
В спектакле «Кремлевские куранты» Художественный театр впервые показал на своей сцене образ В. И. Ленина. Это была труднейшая и ответственнейшая задача. Роль Ленина исполнял А. Н. Грибов. Режиссер спектакля Л. М. Леонидов, начав работать с ним, подчеркивал, что роль такого масштаба является громадной вехой в творческой жизни актера и требует от него самой интенсивной работы над собой, над своим культурным и политическим кругозором. И Владимир Иванович, подготовлявший этот спектакль, требовал, что бы актер прежде всего проникся духовной интенсивностью Ленина, полетом его крылатой мысли. В 1956 г «Кремлевские куранты» вышли в новой сценической редакции и до наших дней остаются в репертуаре.
С 1923 г. в зрительном зале происходят общие собрания коллектива по выдвижению кандидатов в выборные органы Советской власти. От Художественного театра выдвигаются в депутаты Московского Совета актеры- в 1923 г.— В. Л. Ершов, в 1927 г. — М. И. Прудкин в 1934 г. —В. И. Качалов, в 1939 г. — Н. П. Хмелев, в 1950 г. — О. Н. Андровская. Депутатом Верховного Совета СССР первого созыва в 1937 г. был избран И. М. Москвин, несколько раз избиралась депутатом Верховного Совета СССР А. К. Тарасова. Депутатами Свердловского районного Совета избиралась: в 1934 г.— А. К. Тарасова и С. А. Саврасов — столяр-краснодеревщик, в 1938 г. — В. И. Горюнов, заведующий мебельно-реквизиторским цехом, и другие. Конечно, здесь названы далеко не все работники театра, принимавшие участие в работе выборных органов.
Театры искренне и горячо откликнулись на призыв партии и правительства о культурном шефстве. 1 декабря 1928 г. в зрительном зале состоялась первая встреча с рабочими фабрики «Красная Роза», над которой театр принимал шефство. В своем приветствии Вл. И. Немирович-Данченко сказал: «Тридцать лет назад, когда театр начал жить, он назывался Художественным и общедоступным. Мы хотели показать его тем слоям населения, которым не были доступны театры того времени. За это дирекцию не раз вызывали к московскому обер-полицмейстеру Трепову. Теперь мы имеем возможность показать наше искусство рабочему классу. Вы же в свою очередь поможете нам найти таланты в рабочей среде».
Работницы «Красной Розы» говорили о задачах культурной революции, о той помощи, которую они ждут от шефа.
В заключение Художественный театр поднес для фабричного клуба художественно выполненный знак «Чайку". В свою очередь работницы «Красной Розы» подарили великолепно вытканный из шелка портрет В. И. Левина. экспонируемый ныне в Музее МХАТ. Встреча закончилась концертом с участием лучших актеров МХАТ и кружка самодеятельности фабрики.
В последующие годы Художественный театр шефствовал над Военно-политическими курсами имени В. И. Ленина, сейчас шефствует над станкостроительным заводом «Красный пролетарий». Шефство это было благотворно для обеих сторон.
А вот вырезка из одной газеты 1930 г.:
«Уходит занавес и уносит с собой чайку. Шеренгой выстроился коллектив театра для хорового приветствия московским металлистам.
Удар один наносим метко
И вместе вырвемся из тьмы,
Построим вместе пятилетку
У горна — вы, на сцене — мы...
Станки, стучите дружным строем.
Кипи, зеленая руда, — Вперед!
И весь прорыв закроем
Мы бронепоездом труда...
Приветственная часть закончена. Московские металлисты-ударники смотрят спектакль «Бронепоезд».
В обычный распорядок театральной жизни вошли так называемые коллективные спектакли, закупаемые организациями. Например, 16 февраля 1935 г. «Бронепоезд 14-69» смотрели делегаты 2-го съезда колхозников-ударников. Откликом на этот спектакль явилось письмо делегата съезда, председателя колхоза имени 1 Мая Чувашии Дмитрия Куприянова, значительное для тех лет и в чем-то даже наивное: «Само помещение чисто. Артисты до такой степени трогательно играют. На своих местах до 2000 делегатов 2-го съезда ударников сидят без движения, до такой степени все заинтересованы спектаклем. Мы, колхозники, никогда не видали такой постановки. Если бы не было Советской власти, никогда не пришлось бы быть в Москве и в Государственном театре.
Мы приехали в Москву сделать большую государственную работу. Мы можем теперь без буржуев делать государственные дела.
Очень большое спасибо артистам за хорошую постановку спектакля. По приезде домой в колхоз расскажу всем своим колхозникам о вашей постановке спектакля».
Колхозников приветствовали народные артисты СССР О. Л. Книппер-Чехова, В. И. Качалов, И. М. Москвин и М. М. Тарханов.
7 марта 1939 г. театр дал спектакль «Земля» для председателей колхозов, съехавшихся на курсы. 17 марта тот же спектакль был сыгран для делегатов XVIII съезда партии.
24 мая 1931 г. в театре по инициативе Комитета по устройству встречи А. М. Горького состоялся утренник из его произведений. Исполнялись отрывки из произведений Горького и 1-й акт «На дне». В театре присутствовал М. И. Калинин. А. М. Горькому была отправлена телеграмма: «Наполнившая зал .публика поручила нам передать Вам ее глубокий и горячий привет».
В августе 1938 г. в зрительном зале коллектив театра прощался со скончавшимся Константином Сергеевичем Станиславским. В своих воспоминаниях Вера Инбер пишет: «Тихий, как дуновение ветра, шорох стоял в зале, как будто каждый, находящийся здесь, что-то шептал про себя. Прощался.
Уходил не только великий актер, не только гениальный режиссер. Уходила целая театральная эпоха...»
Да, это была непоправимая потеря не только для Художественного театра, но и для искусства всего мира.
1941 год. Фашистская Германия напала на Советскую страну. Весь народ поднялся на борьбу с врагами. Резко изменился привычный уклад театральной жизни, затормозилась работа над новыми спектаклями. Тут сказались и мобилизация многих работников театра, и воздушные тревоги, во время которых все должны были укрываться в убежищах. Но театр продолжал работать. Вот запись из моего дневника: «Сентябрь. 1941 г. Каждую пятницу, субботу и воскресенье идут на сцене дневные спектакли «Анна», «Школа злословия», «Фигаро», «Три сестры», «Враги». Спрос на билеты очень большой. Днем репетируют. Установлено дежурство МПВО. Проходим военное обучение».
Этой осенью шли репетиции пьесы Вахтерова и Разумовского «Суворов» и «Кремлевских курантов» Н. Ф. Погодина, готовили концертный репертуар для фронтовых бригад. На 14 октября, вторник, была назначена генеральная репетиция «Кремлевских курантов». Но... театр получил срочный приказ об эвакуации в Саратов. Очень хорошо запомнился серый рассвет 14-го. Идет холодный мокрый снег, низко нависли тучи. Холодно в здании театра, холодно и мрачно на душе. В театре собрались актеры и сотрудники, выезжающие с первой партией. Конечно, мы были уверены, что враг будет сломлен, что рано или поздно мы вернемся в Москву, но каким мы найдем родной город и наш театр? Мы уезжали не потому, что боялись бомбежек, нужно было работать, сохранить творческий коллектив театра, быть полезными народу. Я вошел в зрительный зал. Двери распахнуты, открыт и левый запасной выход, через который выносят на грузовики вещи. В театр врывается леденящий ветер. Занавес снят, разбирают сцену, снимают подвесные декорации, на склад выносят бутафорию, освобождают здание от легковоспламеняющихся предметов. Последний взгляд каждого из уезжающих на родной дом, и грузовики увозят нас на вокзал.
А через год, 7 ноября 1942 г., в день 25-летней годовщины Октябрьской революции в Москве, в своем старом здании коллектив Художественного театра начал работу новым спектаклем «Фронт».
Отгремела война, жизнь входила в свою колею 19 июня 1945 г. для участников юбилейной сессии Академии наук был дан спектакль «Три сестры». Встреченный горячими аплодисментами, в зрительный зал вошел В. И. Качалов и, подойдя к рампе, прочитал приветствие Художественного театра. В зале присутствовали академики В. Л. Комаров, И. А. и Л. А. Орбели, А. И. Абрикосов, В. Н. Образцов и многие другие.
В октябре 1948 г. состоялся сборный спектакль — «Хлеб наш насущный» (2-е действие) и «Враги» (3-е действие) для партийного актива Москвы. Перед спектаклем во главе группы народных артистов с приветствием выступил М. Н. Кедров.
Хочется вспомнить еще одну юбилейную дату—50-летие театра, отмечавшееся в 1948 г. И на этот раз советская общественность приняла горячее участие в чествовании театра, а театр организовал целый ряд выездов с творческими отчетами на заводы и фабрики, в колхозы Московской области, в другие города страны.
С 23 октября в зрительном зале проходила юбилейная декада показа лучших спектаклей театра, а 27-го, в день открытия Художественного общедоступного театра, в Нижнем фойе состоялся прием делегаций с адресами и подарками театру. Вечером на сцене состоялось торжественное юбилейное заседание, во время которого театр приветствовали: от московских театров — народная артистка А. А. Яблочкина, от Академии наук СССР — академик С. И. Вавилов, от Союза советских писателей —А. А. Фадеев, от Советской Армии — генерал-лейтенант Рудаков и многие другие. Актеры из национальных республик и крупнейших городов страны выступали с отрывками из спектаклей. Поистине блестящим было приветствие Большого театра. Распахнулись двери партера и под торжественные звуки полонеза вошли все ведущие артисты оперной и балетной труппы во главе с А. В. Неждановой и Е. В. Гельцер. Шли М. О. Рейзен и Н. А. Обухова, И. С. Козловский и В. В. Барсова С. Я. Лемешев и Г. С. Уланова, Н. С. Голованов и многие другие. Они исполнили шутливые поздравительные куплеты на музыку из «Евгения Онегина».
От имени Художественного театра говорил М. Н. Кедров: «К нашей большой радости, естественно, примешивается печаль, ибо с нами нет незабываемых учителей и руководителей Константина Сергеевича и Владимира Ивановича и многих славнейших мастеров Художественного театра... Юбилейные даты Художественного театра всегда отмечались в наше советское время широко и торжественно, но сегодня, когда театру исполнилось полвека, его праздник принял воистину всенародный характер. И наш коллектив низко кланяется истинному герою торжества, великому русскому народу, создавшему наше искусство...»
В июне 1950 г. во всем мире происходил сбор подписей под Обращением Всемирного конгресса сторонников мира в Стокгольме с требованием запрещения атомного оружия. 30 июня это Обращение было зачитано на общем собрании коллектива Художественного театра. Актеры, рабочие и служащие театра поднимались из зрительного зала на сцену, чтобы подписаться под воззванием. Первой поставила свою подпись старейшая артистка театра О. Л. Книппер-Чехова.

 

Продолжение: часть 10

Подпишитесь на рассылку:
Давайте дружить
Как нас найти
+7 (495) 509-31-77
Москва, 2-ой Колобовский переулок, д. 9/2 м. Цветной бульвар
   Rambler's Top100