Билеты в театр, на концерт, шоу, в цирк — заказ и доставка билетов в Москве: +7 (495) 509-31-77
+7 (495) 509-31-77

Дни и люди художественного театра (Ч. 3)

Начало: часть 1, часть 2

 

                                         Двор

 

Не все проходящие мимо Художественного театра знают, что позади него расположен большой двор с хозяйственными и подсобными строениями.
В течение многих лет единственным входом во двор были литые чугунные ворота с правой стороны здания. Через эти ворота проходили посетители, желавшие попасть в дирекцию или к администратору. Далее был правый запасной выход, затем крутой пандус, по которому носили со складов на сцену декорации (на этом пандусе сфотографирован весь состав Художественного театра в день его 20-летия), и, наконец, артистический подъезд.
Далее шло полукружием двухэтажное каменное здание, уцелевшее еще от ансамбля барского особняка. В нем когда-то располагались кухни, склады и жили дворовые люди. Между этим зданием и особняком был двор с колодцем посредине. Этот колодец существует и поныне, глубоко под сценой. В него стекали избытки воды из старой котельной театра. Сцена Лианозовского театра вся помещалась внутри этого двора. А при перестройке новая сцена заняла весь двор вплоть до полукружия, где были оборудованы артистические уборные. Вокруг них долгие годы сохранялся тротуар из больших известняковых плит с врытыми в землю каменными тумбами.
С правой стороны большого двора шли кирпичные сараи, вероятно конюшни, каретные сараи, погреба, перестроенные у ворот в театральные мастерские, а далее_в помещение для декораций. Сараи с глубокими подвалами в глубине двора были переоборудованы под бутафорские склады. Примерно в 1928 г. ночью здесь вспыхнул пожар. Он был быстро ликвидирован, но все же повредил мебель и бутафорию пушкинского спектакля и кое-какую мебель из старых постановок.
В течение двадцати с лишним лет в этих полутемных, с низкими потолками театральных мастерских очень примитивными инструментами — рубанок, топор да стамеска — создавались декорации и бутафория по эскизам лучших художников. Старые рабочие рассказывают, что только при Советской власти в них были установлены круглая и ленточная пилы да небольшой токарный станок, приводимые в действие электричеством.
В старых мастерских работал великолепный умелец Иван Михайлович Полунин. Как вспоминает художник В. А. Симов, «невозможного в театральной технике для изобретательного самородка (И. М. Полунина. — Ф. М.) по личному его признанию ничего не существовало. Он не только не снимал настроения (работая с эскиза), но неизменно, как подлинный художник, как настоящий виртуоз, проникался им и точно выявлял. Он добивался четкости и в передаче облупленной штукатурки, и деревянных бревен, и стильности чеканного ковша». Когда для пьесы Леонида Андреева «Анатэма» понадобилось вылепить громадную фигуру полумифического существа — «некто, охраняющего входы», он это сделал со свойственной ему талантливостью и изобретательностью.
Только крышу мастерских пришлось разобрать, так как фигура не устанавливалась по высоте.
Репертуар театра рос, и очень скоро мастерские стали тесны для постройки декораций. Приходилось занимать для работ даже сцену театра. 2 августа 1909 г. Владимир Иванович записывает для памяти: «Нужна будет сцена для ремонта «Ивана Мироныча», «Блудного сына», панорамы «Штокмана». И в советское время до постройки новых мастерских сцену также приходилось занимать для ремонта декораций. Правда, живописные работы выполнялись художниками в специально оборудованных мастерских на Б. Семеновской улице. Длиннейшие катки готовых декораций везли в театр на лошадях, впряженных в такие же длиннейшие дроги. Иногда рабочие просто несли их на своих плечах от Семеновской заставы. И все же в старых, плохо оборудованных мастерских во дворе театра были сделаны декорации «Синей птицы», «Месяца в деревне», «Мнимого больного», «Живого трупа», «Дней Турбиных», «Бронепоезда», «Унтиловска», «Горячего сердца», «Женитьбы Фигаро» и многих других.
В этих мастерских работали великолепные плотники и столяры-краснодеревцы, в том числе такие мастера своего дела, как Г. Г. Лопатин, Я. Г. Сорокин, Г. А. Черенков, ставшие в наши дни руководителями цехов новых обширных производственных мастерских и воспитавшие поколение отличных мастеров.
В первое двадцатилетие работы театра декорации текущего репертуара полностью размещались в сараях во дворе, где их складывали, как страницы в книге. Тогда почти все декорации были плоскими, и только некоторые детали, например лепные карнизы комнат, фигура в «Анатэме» или статуя Командора в пушкинском спектакле, круглая печь из «Горя от ума», делались объемными. «При Симове мы почти не прибегали к рельефным частям, — вспоминает машинист сцены И. И. Титов — его плоскостные декорации были такие, что надо было подходить и трогать их рукой, чтобы убедиться, объемные они или плоскостные».
Декорации к пьесам, которые не шли в данном сезоне вывозились на декорационный склад на Б. Семеновской улице. 6 марта 1929 г. склад сгорел, и в огне погибло много работ художников В. А. Симова, А. Н. Бенуа, В Е. Егорова, М. В. Добужинского и других.
До 30-х годов в глубине двора стоял небольшой деревянный домик, окруженный огородом, где копались куры и порой визжал поросенок. Все это напоминало картину глухой провинциальной улицы. В этом огороде в погожий день сиживали в свободную минуту и актеры, и основатели театра. В домике жил очень уважаемый в театре человек, работавший в нем со дня его основания сначала рассыльным, а в последние годы жизни билетером — Иван Иванович Дмитриев, или Иван Иванович «маленький», как его звали из-за низенького роста. Ежедневно он сдавал в типографию новую завтрашнюю афишу, приносил ее корректуру, готовую сдавал в расклейку, а затем выполнял ряд хозяйственных поручений.
Ближе к театру с левой стороны двора стоит двухэтажное каменное здание, которое можно найти на очень старых планах Москвы. На его древность указывают и каменные сводчатые потолки полуподвального помещения, и глубокие оконные проемы, и толщина кладки стен, и старинные изразцовые печи, сохранившиеся в некоторых комнатах. В доме было общежитие рабочих Художественного театра, а отдельные квартиры владелец дома сдавал посторонним лицам.
После Октябрьской революции дом был передан Художественному театру. Здесь было организовано общежитие для работников театра, а в подвальном этаже — склад и слесарная мастерская.
Много лет, еще до революции, в первом этаже этого дома жил один из замечательных работников Художественного театра — машинист сцены Иван Иванович Титов (Степанов). Он был выходцем из села Петряево Владимирской губернии, которое долгое время было как бы «поставщиком» театральных рабочих или плотников, как в те годы назывались рабочие сцены. В 1897 г. Титов поступил рабочим в Общество искусства и литературы к К. С. Станиславскому, затем перешел в Художественный театр и остался в нем до конца своей жизни. Это о нем писал Станиславский в своей книге, отмечая трудности, с которыми пришлось встретиться на немецких сценах во время гастролей в 1906 г.: «Нас выручили наши рабочие во главе с И. И. Титовым, вместе с нами создававшие дело, любившие его, воспитанные на одних с нами принципах, так сказать, вскормленные одним с нами молоком». Несколько раньше М. Горький недаром писал А. П. Чехову: «Ох, я много бы мог написать об этом славном театре, в котором даже плотники любят искусство больше и бескорыстнее, чем многие из «известных литераторов».
А вот воспоминания самого Ивана Ивановича: «Первая поездка Художественного театра по Европе меня убедила окончательно в том, что быть техническим работником сцены — это так же интересно, как и быть творцом, потому что каждая работа на сцене не лишена творческой инициативы. По возвращении из поездки, мая 1906 г., мне был предложен большой и очень ответственный пост машиниста сцены. Я принял это назначение с радостью, но оно наложило на меня очень большие заботы и ответственность. Это меня не пугало, потому что я был молод, полон сил и здоровья. И, не имея ни помощников, ни заместителей, приходил на работу вместе со своим цехом и уходил последним из театра».
Как сейчас вижу перед собой Ивана Ивановича, сидящего у окна своей квартиры, обязательно с книжкой в руках Он внимательно наблюдает, как рабочие вносят на сцену декорации сегодняшнего спектакля. В это время его непосредственное участие, его опытный глаз машиниста еще не требуется на сцене.
В других квартирах в советские годы жили артисты МХАТ — Н. Г. Александров, А. К. Тарасова, В. А. Орлов В. О. Топорков и другие. На втором этаже была квартира В. И. Качалова.
В свободное от репетиций или спектакля время Василий Иванович часто гулял по двору, и для каждого, кого встречал, у него находились теплые, дружеские слова. К нему домой приходили писатели, актеры, художники, его друзья и почитатели. В своих воспоминаниях о Сергее Есенине Василий Иванович писал в 1928 г.: «...Часам к двенадцати ночи я отыграл спектакль, прихожу домой. Небольшая компания моих друзей и Есенин уже сидят у меня дома. Поднимаюсь по лестнице, слышу радостный лай Джима, той самой собаки, которой потом Есенин посвятил стихи...»
Дай, Джим, на счастье лапу мне...
Хозяин твой и мил и знаменит,
И у него гостей бывает в доме много,
И каждый, улыбаясь, норовит
Тебя по шерсти бархатной потрогать...
«В другой раз прихожу как-то домой — вскоре после моего первого знакомства с Есениным. Мои домашние мне рассказывают, что без меня приходили трое: Есенин, Пильняк и еще кто-то, Тихонов, кажется. У Есенина на голове был цилиндр для парада, и он объяснил, что пришел к Джиму с визитом и со специально написанными стихами, но так как акт вручения стихов Джиму требует присутствия хозяина, то он придет в другой раз». На дворе можно было встретить и Владимира Ивановича, который прогуливался, отдыхая в свободные минуты. В одном из своих писем к жене Е. Н. Немирович-Данченко 5 августа 1910 г. Владимир Иванович, кончив дневные репетиции, пишет: «Поем и похожу по двору на солнышке, потом опять полежу, а в 7 часов — опять за работу».
С левой стороны театрального ансамбля долгое время существовал запасной проезд внутрь двора через деревянные ворота. Проезд, местами поросший травой, был замощен булыжником и широкими известковыми плитами и огражден каменными тумбами. Как-то в один из теплых дней здесь на вынесенном столике был приготовлен завтрак и состоялась беседа Константина Сергеевича с Владимиром Ивановичем (они долго не могли встретиться: мешали болезни, выезды за границу с гастролями или на лечение). Конечно, эта встреча не могла стать повторением встречи в «Славянском базаре», хотя было множество нерешенных вопросов. Уже не те у них были силы; ими уже был создан великолепный театр, в котором так много было пережито и перечувствовано; накопились какие-то недоговоренности и взаимные обиды; в чем-то сказывалось разное понимание задач и форм искусства театра. Формировался новый Художественный театр, объединившийся со студийной молодежью; в порядке дня стояли вопросы создания нового советского репертуара; надо было подумать о судьбах молодых актеров, о вновь основанных студиях — Музыкальной и Оперной, может быть, сгладить недоразумения, возникающие при невозможности личного общения.
В тихом углу во дворе театра состоялась эта беседа, и никто не узнал, о чем они говорили. Но мы знаем о том большом взлете искусства Художественного театра, которым были отмечены конец 20-х и 30-е годы. Осталось только радостное воспоминание о том, что К. С. Станиславский и Вл. И. Немирович-Данченко опять встретились за беседой и, несомненно, за беседой о судьбах своего родного театра.
Новые формы искусства 20-х годов, в том числе конструктивизм, наложили свой отпечаток и на театр. Художественный театр, являющийся убежденным проводником реалистического искусства, не пошел по пути левых течений тех лет. Но эпоха требовала отказа от интимных пьес, от мелких личных переживаний героев; новый зритель требовал монументального искусства, пьес с широкими планами, с движениями народных масс, с героями, живущими пафосом революционной борьбы. В репертуар Художественного театра вошли современные спектакли — «Бронепоезд 14-69», «Дни Турбиных», «Блокада». Из классических пьес шли «Горячее сердце», «Женитьба Фигаро», «Воскресение» и др. В этих спектаклях павильоны в основном отсутствовали; их заменили объемные декорации — сельская колокольня, насыпь железной дороги, вестибюль гимназии с большой лестницей, морская пристань с кораблем на втором плане, большой типографский станок, всевозможные беседки и куртины французского парка XVIII века, дача купца Хлынова, громадные колонны зала суда и высокие стены городской тюрьмы.
В театре значительно расширился репертуар. В старых мастерских уже не хватало площади, чтобы строить и монтировать декорации, а на складах не было места для хранения. Возникла необходимость построить новые, оснащенные современной техникой мастерские и обширные декорационные сараи. К. С. Станиславский принял живое участие в разработке нового проекта. Сохранилась фотография от 7 сентября 1934 г., на которой мы видим Константина Сергеевича в окружении строителей — инженера, прораба и театральной администрации, осматривающих место предполагаемого строительства. В глубине двора разобрали старый домик И.И. Дмитриева, декорационный сарай из гофрированного железа и оставшуюся от Белостокского военного госпиталя деревянную сушилку для белья.
Было построено трехэтажное с подвалами здание мастерских, так называемый производственный корпус, где были установлены современные станки и машины. В этих мастерских можно было создавать монументальные декорации, производить большие живописные работы, вытачивать стильную мебель, шить костюмы — словом, делать все, что необходимо для каждого нового спектакля в соответствии с замыслом художника и режиссера. Над старыми мастерскими были надстроены до высоты двух этажей кирпичные стены, и, таким образом, театр получил достаточно удобные склады для декораций текущего репертуара.
В наши дни мастерские Художественного театра работают во всю свою производственную мощь и выполняют заказы других театров и выставочных комитетов.
А теперь опять перенесемся на несколько десятков лет назад. Весь двор театра заставлен штабелями дров. Театр, как рачительный хозяин, стремился к началу сезона обеспечить свои котельные топливом. Котлы еще не были переведены на уголь, и с лета начинали завозить необходимый запас дров. В Москве первых лет послевоенной разрухи, когда многие жилые дома не отапливались, кем-то была пущена острота: «Пойдем в Художественный театр греться!» И в самом деле в эти трудные годы благодаря помощи многочисленных друзей театр всегда имел топливо. В связи с этим вспоминаются слова К.С. Станиславского, обращенные к администрации: «Если вы хотите добиться полноценного актерского творчества, то поставьте человека в такие условия, чтобы он мог ни о чем не думать в момент спектакля, кроме своих творческих задач. Если же он придет в театр, уже без того обремененный своими дневными заботами о дровах, квартире, о голодной семье да еще в театре встретит его грубый персонал, неубранные холодные уборные, чуть ли не мороз на сцене. Как же он сможет сыграть свою роль, донести свое искусство до зрителя?»
Это было сказано в тяжелые годы послевоенной разрухи, но эта тема остается в силе и в наши дни.
В первый день продажи билетов на недельный репертуар весь двор к восьми часам утра заполнялся шумной студенческой молодежью и московскими театралами, стремящимися получить дешевые билеты в любимый театр. Собиралось до тысячи и более человек для участия в лотерейке. Выигравший номерок в лотерейке имел право занять очередь у кассы. В организации лотерейки принимали участие студенты Московского университета. Они заготовляли билеты в зависимости от количества собравшихся, в присутствии представителей очереди опускали в мешок определенное количество билетов. 3а это они получали право приобрести несколько билете: на спектакли для своей университетской организации. Запирались ворота (впрочем, бывало, что запоздавшие пренебрегая сопротивлением администрации, перелезал! через ворота), и каждый получал билетик. Выигравши! «счастливый» номер становились в очередь у кассы. Сколько шума, сколько веселья бывало в очереди. И каждый надеялся выиграть «счастливый» номер и за недорогую цену посмотреть «На дне», «Три сестры» «Месяц в деревне» или другой спектакль.
Лет 25-30 назад зимой во дворе заливали каток, и любители в свободное время «коньками звучно режу лед». На смену конькам пришло увлечение волейболом и двор сделался местом упорных состязаний между театральными командами.
А весной перед гастролями, всегда манящими новизной впечатлений и встречей с новым зрителем, для которого каждый спектакль становится первым представлением и тем увлекает актера, уставшего и даже заскучавшего в нем в течение сезона, весь двор завален дек рациями, станками, корзинами, ящиками. Подъезжают грузовики и, нагруженные сверх меры, уходят на товарную станцию железной дороги. Теперь укладкой руководит ученик И. И. Титова — молодой способный машинист сцены Л. В. Попов. Надо иметь большой опыт, верный глаз и абсолютное знание всего декорационного инвентаря, чтобы так уложить на грузовик самые разнообразные предметы, чтобы они не задели в городе проводов троллейбуса или трамвая и не поломались в пути. Вот рабочие сцены кладут на машину одну за другой громадные стенки для «Воскресения», голубые колонны и золотых львов из «Горячего сердца», золотую ложу и дворцовые двери из «Анны Карениной» и, наконец, точно! скопированные библиотечные шкафы и мягкие кресла из известного всему миру кабинета В.И. Ленина в «Кремлевских курантах». Бутафорами руководит наш опытный работник, заведующий мебельно-реквизиторским цехом В. И. Горюнов. Работу свою он ведет с большой выдержкой и внешним спокойствием, хотя в душе испытывает глубокое волнение перед предстоящими гастролями. Электротехники хлопочут со своими проводами и осветительной аппаратурой, портные укладывают в большие корзины костюмы и обувь; грузятся контрабасы и ударные инструменты в деревянных и плетеных футлярах и ящики с нотами.
Укладка окончена, декорации и корзины опечатаны в товарных вагонах, и уже где-то далеко на просторах Украины или Казахстана стучат на рельсах колеса, приближая волнующие и радостные гастрольные встречи.
Вспоминаются грозные времена Великой Отечественной войны. На дворе ведутся строевые занятия с составом театра. Актеры учатся разбирать винтовку, соревнуются в стрельбе из мелкокалиберной винтовки. Победитель М. И. Прудкин. Построившись в колонну, уходят на сборный пункт записавшиеся в народное ополчение. Дежурные местной команды противовоздушной оборону Москвы проверяют посты. По сигналу «воздушная тревога» сотрудники театра и проходящие в это время по проезду Художественного театра спешат в укрытия устроенные во дворе. В бомбоубежище каждый стремится найти себе занятие по вкусу: кто рукодельничает, кто ведет нескончаемые беседы, в уголке собралась группа преферансистов, кто-то старается уснуть, но у каждого в глубине души теплится надежда скорее услышать по радио: «Угроза воздушного нападения миновала», и вернуться к работе.
В своем письме в Саратов, где с осени 1941 г. находился коллектив Художественного театра, начальник пожарной охраны МХАТа Т. Г. Лисенков писал: «Всего за 4 раза на наш театр упало 28 бомб; театр загорался в 19 местах, дом в трех местах. А остальные упали по дворе. Несмотря на то что вся моя команда состоит из работников разных цехов, все эти зажигалки были ликвидированы в течение трех-четырех минут и без всякого ущерба для театра. Раз попала в жилой дом фугаска в 50 кг, жертв не было, дом восстановлен по-старому...»
В наши дни двор по-прежнему живет напряженной трудовой жизнью. Сменились поколения, возникли новые творческие задачи, родилась новая техника, создался новый репертуар, и уже новые молодые рабочие несут со складов на сцену декорации «Кремлевских курантов», «Чайки», «Третьей патетической», «Марии Стюарт» и других пьес. Бутафоры переносят из сараев мебель, ковры и мелкие вещи. Портные проносят из мастерских отремонтированные и отглаженные костюмы, а актеры торопятся на репетиции и спектакль. Жизнь идет...

 

                                         Контора


 

В театр мы входим через контору. М. А. Булгаков в своем «Театральном романе» пишет: «Больше всего мне полюбилось то место, которое носило название «контора». Это место резко отличалось от всех других мест в театре, ибо это было единственное шумное место, куда, так сказать, вливалась жизнь с улицы.
Контора состояла из двух частей: первой была узкая комната, к которой вели настолько замысловатые ступеньки со двора, что каждый входящий впервые в театр непременно падал. В первой комнате сидели двое курьеров — Катков и Баквалин. Перед ними на столике стояли два телефона, и эти телефоны, почти никогда не умолкая, звонили...»
Сколько за все годы работало в конторе Катковых и Баквалиных, людей верных и преданных театру, которых называли то сторожем, то вахтером, то диспетчером! Они были первыми, кто встречал приходивших по разным делам в театр — за билетами, к администратору или к кому-либо из актеров. Они отвечали на бесчисленные звонки по телефонам, штамповали театральные билеты и порой даже выполняли секретарские обязанности. Вспоминаю наугад две фамилии. Вот сидит за столиком Константин Михайлович Кулибин, солидный полноватый мужчина с седеющей маленькой бородкой и усами, строгий и воспитанный в духе товарищеской почтительности, свойственной обслуживающему персоналу Художественного театра. Или умный и инициативный Федор Степанович Снятков, участник гражданской войны, боец Чапаевской дивизии. Он помогал театральной администрации и во время гастролей театра, и в дни эвакуации, и до сих пор работает билетером.
Через контору проходили в театр и Владимир Иванович, и Константин Сергеевич, и многие актеры. Приходили сюда и признанные драматурги, и молодые авторы, еще неизвестных и никем не читанных пьес. Да разве можно перечислить всех, кто за шестьдесят с лишним лет приходил в Художественный театр по своим несомненно важным делам!
Вот отрывок из очерка Валентина Катаева «Автор», который прекрасно передает обстановку конторы: «В назначенный день и час автор переступает порог театра. В первый раз в жизни он входит в знакомый и уважаемый дом не как простой смертный, купивший в кассе! билет, а как посвященный, со двора, через контору. В конторе узкий коридорчик, вешалка, где висят шубы «своих». Тут же на стене стеклянная витрина с высталенными в ней письмами актерам и «своим» на адрес театра. Автор называет себя и просит доложить о своем приходе заведующему литературной частью».
За первой комнатой шло маленькое полутемное помещение, где находился инспектор театра, именуемый в последующие годы администратором. Комната была поделена пополам деревянным барьером, за которым стояли два стола — инспектора и кассира расходной кассы, а в советские годы — заведующей канцелярией. Над столами свешивались две лампочки под зелеными абажурами горевшие круглые сутки. На барьере была укреплена конторка, в которой хранилась жалобная книга. Основной темой всех жалоб за многие годы были записи опоздавших зрителей, которых не пропускали во время действия в зрительный зал. Руководство театра настойчиво требовало «безжалостного» выполнения этого правила, чтобы обеспечить спокойное течение спектакля.
Со своей стороны, театр считал обязанным предельно точно начинать спектакль и соблюдать антракты. X Н. Херсонский в своей книге о Вахтангове рассказывает: «Никогда не забуду, как однажды при мне застыл потрясенный переполненный зал Художественного театра, когда Константин Сергеевич вышел перед занавесом и, волнуясь, просил у публики извинения за опоздание на несколько минут с началом. Что-то не заладилось по вине театрального рабочего, явившегося, как я узнал, в нетрезвом виде, а Константин Сергеевич, страдая, просил нас всех простить театру невольную задержку, искренно принимая вину на себя и в то же время говоря от лица всего коллектива театра...»
Внешнему благоустройству театрального здания, как мы уже говорили, уделяли много внимания основатели театра. Они считали, что творческая атмосфера в театре создается не только работой актера, но и всем гармоническим распорядком рабочего дня. Она зависит и от чистоты, и от температуры воздуха, и от тишины в кулуарах, и от этого неуловимого, что создает общий тон в театре, что Владимир Иванович определяет одним словом — поэзия. «Когда дух поэзии отлетает от кулис, от администрации, от выходов на сцену, — отлетает и от спектакля».
В первое десятилетие существования театра Владимир Иванович считал, что наблюдение за отдельными разделами деятельности театра должна осуществлять не только администрация, но и действительные члены Товарищества, т. е. пайщики — владельцы дела. «Хозяйский» глаз, внимательный и добросовестный, усмотрит, соответствует ли данный отдел удобствам работы, достоинству театра, ассигнуемым на него средствам и т. п.», — писал он. К такому наблюдению были привлечены актеры основной труппы А. Л. Вишневский, Е. М. Раевская, Г. С. Бурджалов, В. Н. Павлова, Н. А. Подгорный и другие. А в 1928 г. Владимир Иванович делает в записной книжке следующую пометку: «В зале установить больше света. Обить диванчик между сценой и уборными) заново. Там же линолеум на полу. Переклеить обои в уборных (актерских). Новые все плакаты и плакатики (надписи, фамилии на дверях) и т. д. Ах, ах, как все это необходимо! Для актерского творчества не меньше, чем для глаза».
Ведь все, что делается в театре, должно иметь перед собой единственную цель — создание великолепного спектакля, увлекающего зрителя и отвечающего его чаяниям.
Первым инспектором театра был полковник в отставке Леонид Александрович Фессинг. Бывший кавалерист, всегда подтянутый, в военном мундире, строго пунктуальный, он наблюдал за общим состоянием и чистотой здания, проверял сторожевую службу, выдавал контрамарки и следил за порядком в зрительном зале во время спектакля. Уже стали легендой его обходы, когда он, проверяя качество уборки, своим абсолютно белым платком проводил по рампе и барьерам лож, стенам фойе. Каждый вечер он заводил контрольные часы, с которыми ночные сторожа делали обход театра, проверял их вчерашние отметки. Сам Фессинг жил в здании, смежном с артистическими уборными, и часто ночью обходил с электрическим фонарем помещения театра.
Ночные обходы театра продолжаются и в наши дни, они осуществляются дежурными вахтерами или пожарными. Хочется привести запись 1944 г., сделанную ночным дежурным вахтером комендатуры Н. А. Балабановой ранее работавшей в театре кассиром: «Два часа ночи Театр погружен во мрак, лишь в зрительном зале мягкий полусвет... Иду в ночной обход с электрическим фонариком. Коридор, фойе со знакомыми с юности с детства портретами... сцена, кулисы, артистические уборные... Темно, лишь отсветы фонаря, но как-то особенно спокойно и радостно у тебя внутри. Отчего замерший театр без публики и света, в его будничном, ночном виде еще ближе и родней? Проходишь как ночной сторож, и только, а как-то хорошо и тепло внутри, и любовно гасишь зря горящую лампочку, и заботливо поправляешь ногой завернувшуюся дорожку...»
В конторе, которая первое время была как бы административным центром, выдавалась заработная плата, происходил наем служащих, выдавались разрешения на получение дешевых билетов, бронируемых во время зимних каникул для студентов высших учебных заведений и для сельских и городских учителей. Это о них, так рвущихся «в Москву, в Москву», сказал Константин Сергеевич в беседе с корреспондентом газеты «Русское слово» в 1910 г.: «Подумайте, какой-нибудь врач из далекого уезда пишет, приехав в Москву... Или учитель, мелкий земский служащий... Они жалуются, что вот год отказывали себе во всем, отказывали во всем необходимом, не сшили теплого пальто, урезывали в обеде, чтобы, скопив небольшую сумму, приехать на рождество в Москву и увидеть «Дядю Ваню» или «Три сестры» в нашем исполнении. И приехали, а билеты разобраны по заказу. И неужели им возвращаться домой, не увидев? Или, бывало, подъезжаешь к театру зимой и видишь эту толпу гуськом... Они пришли сюда с вечера, простояли, наутро сонные, измученные получают билеты или отказ.
Всего этого невозможно забыть!» И театр стал оставлять в конторе определенное количество дешевых билетов именно для приезжающих провинциалов.
Те же правила сохранялись и в советское время для приезжающих в командировку в Москву, а при полны сборах приезжим актерам и учащимся театральных училищ выдавались пропуска на «ступеньки» бельэтажа о верхнего яруса. До сих пор многие актеры, теперь пользующиеся известностью и признанием, добрым словом вспоминают эти «ступеньки», позволившие им увидеть спектакли Художественного театра.
В контору, пишет М. А. Булгаков в своем «Театральном романе», «ломился весь город». И он сам неоднократно заходил в контору и, «вдавившись в клеенчатую спинку дивана», зорким глазом писателя изучал тех, кто тогда так рвался в Художественный театр. «Здесь проходила вся страна, это можно сказать с уверенностью, здесь были представители всех классов, групп, прослоек, убеждений, пола, возраста. Какие-то бедно одетые граждане в затасканных шляпах сменялись военными с петлицами разного цвета; военные уступали место хорошо одетым мужчинам с бобровыми воротниками и крахмальными воротничками. Среди воротничков иногда мелькала ситцевая косоворотка, кепка на буйных кудрях. Роскошная дама с горностаем на плечах. Шапка с ушами, подбитый глаз. Подросток женского пола с напудренным носиком, человек в болотных сапогах, в чуйке, подпоясан ремнем. Еще военный, один ромб. Какой-то бритый с забинтованной головой. Старуха с трясущейся челюстью, мертвенными глазами и почему-то говорящая со своей спутницей по-французски, а спутница в мужских калошах. Тулуп». Конечно, следует помнить, что подобный состав посетителей был лишь в первой половине 20-х годов, о которых пишет М. Булгаков.
В один из своих приездов в Москву в 1933 г. крупный политический деятель Франции Эдуард Эррио смотрел в Художественном театре спектакль «Страх» и оставил в книге почетных посетителей следующую запись: «С напряженным вниманием слушал я эту примечательную пьесу, которая говорит о блистательном таланте драматурга, достаточно уже известного, но которому суждено достичь еще большей славы. Я восхищался труппой, поистине превосходной, поражающей не только своим крепким ансамблем исполнения, но и тонкостью толкования каждого образа, каждой роли в отдельности». После спектакля Эррио вышел из конторы, где он раздевался, и собравшиеся во дворе театра москвичи тепло приветствовали почетного гостя.
Над конторой была расположена маленькая комнатушка, видимо бывшая молельная старого особняка. На ее потолке в облаках голубого неба летали ангельские головы с крылышками, а в центре парил в расходящихся лучах солнца голубь. На стене, прямо на штукатурке была написана большая икона. В эту комнату поднимались из конторы по крутой и узкой лестнице. В ней долгие годы хранился архив театра, журналы спектаклей и репетиций с пометками основателей и режиссеров, цензурованные и режиссерские экземпляры пьес, комплекты афиш и программ. В начале 20-х годов все эти драгоценные документы были переданы в фонды организуемого музея, а комнатку занял я, получив назначение на должность инспектора театра. Здесь можно было спокойно заниматься подготовкой абонементов, распределением билетов по заявкам учреждений и другими организационными вопросами. Как-то случилось, что эта «келья», как ее стали называть в театре, привлекла к себе многих людей. Здесь за дружеской беседой встречались актеры старшего и молодого поколения, не раз читал любимые стихи В. И. Качалов, рассказывал о прошлом театра и пел русские песни И. М. Москвин, заходили и основатели театра. 8 января 1927 г. О. С. Бокшанска писала после встречи Нового года Владимиру Ивановичу: «Все мы перешли в Федину светелку попеть под гитару. Последняя компания — как раз наша у Феди разошлась около девяти...»
Вероятно, кое-кто из актеров второго поколения сохранил в памяти вечера и встречи в этой «келье». Засидевшись после спектакля, мы любили зайти в зрительный зал. Ночью он имел совсем особый вид. Все места! закрыты парусиновыми покрывалами. Сцена разобрана, и только посредине ее горит дежурный щиток. И кажется, что зал еще наполнен дыханием тысяч зрителей и их переживаниями.
Во время Отечественной войны в конторе размещался штаб обороны театра. Ответственный дежурный штаба получал по телефону сведения о воздушной тревоге и сообщения начальников команд МПВО. После участившихся налетов штаб перевели в одно из бомбоубежищ.
Незадолго до войны над конторой сделали надстройку, образовавшую вместе с «кельей» две крохотные комнатки, куда можно было подняться по лестнице, построенной на месте прежнего входа со двора. В этих комнатах был организован медицинский пункт, где принимал доктор А. Л. Иверов, вкладывавший в свою работу всю душу и знания. Любой работник театра может не только получить здесь первую медицинскую помощь, но и проводить систематическое лечение, принимать необходимые лечебные процедуры. Благодаря своей неиссякаемой энергии А. Л. Иверов создал на третьем этаже театрального здания небольшой кабинет физиотерапии с новейшей аппаратурой.
При перестройке конторы в стене, граничащей с вестибюлем бельэтажа, было пробито окошко для приема администратором посетителей, и таким образом все жаждущие попасть в театр отхлынули сюда со двора.

 

Продолжение: часть 4, часть 5, часть 6, часть 7, часть 8, часть 9, часть 10


Подпишитесь на рассылку:
Давайте дружить
Как нас найти
+7 (495) 509-31-77
Москва, 2-ой Колобовский переулок, д. 9/2 м. Цветной бульвар
   Rambler's Top100