Билеты в театр, на концерт, шоу, в цирк — заказ и доставка билетов в Москве: +7 (495) 509-31-77
+7 (495) 509-31-77

Больше света!..

В Большом театре состоялась премьера оперы "Борис Годунов" в постановке Александра Сокурова. Режиссер и театр посвятили ее памяти первого президента России

Идею привлечь кинорежиссера Александра Сокурова к постановке "Бориса Годунова" Большому театру подсказал Мстислав Леопольдович Ростропович. Общаясь с Сокуровым во время съемок кинопортрета о себе и своей супруге Галине Вишневской "Элегия жизни", маэстро был впечатлен масштабом личности кинорежиссера, погруженность которого в движение истории соединена с глубоким знанием музыки. Большой театр не отступил от идеи и после охлаждения отношений с легендарной четой, предоставив постановщикам в лице Александра Сокурова, художника Юрия Купера и художника по костюмам Павла Каплевича карт-бланш. С одной стороны, Большой, конечно, рисковал, поручая знаковую премьеру кинорежиссеру, чей опыт работы в театре исчерпывался недовоплощенной постановкой "Гамлета" у Евгения Колобова на рубеже веков, и знаменитому авангардисту-шестидесятнику Куперу, дебютирующему в роли оперного театрального художника. Но ведь рисковал и "Ковент-Гарден", приглашая в 1983 году на постановку "Бориса" Андрея Тарковского.

В конце концов, нынешняя дирекция много сделала для того, чтобы ГАБТ воспринимался как органическая часть театрально-фестивальной Москвы, а тут уже сочетание имен было сенсацией.

С другой стороны, новый "Борис" вписывался в проводимую театром линию осторожного обновления классического репертуара 1940-х годов, когда одно и то же название дается то в классической версии, то в современном музыкально-сценическом прочтении. В данном случае такая "пара" - постановка Леонида Баратова в декорациях Федора Федоровского (1948). Вообще это увлекательнейшая задача - разобраться в "Борисах" 1940-х годов. Почему из всех классикой (и безусловным гастрольным хитом) стал спектакль-переработка, где режиссер и художник исправляли "грехи" предыдущей (1946) версии, осужденной за акцент на личной драме царя, а редакция партитуры была подвергнута критике даже в "официальном" альбоме 1958 года. Кажется, секрет тут в грандиозном эпическом оформлении и сложившемся ансамбле эталонных исполнителей (Пирогов, Козловский, Нэлепп, Максакова и другие). Они умели раскрыть в партитуре то народное, "плакательно"-страдающее и крамольно-скоморошье начало, роднящее музу Мусоргского с тяжелой лирой Некрасова.

Ту гибельную широту, тройное "дно" человеческой натуры, гениальное музыкальное развитие которых выдавало в композиторе современника Достоевского. Неприглядная либо горькая изнанка всего происходящего, что в торжественных славословиях народа, что в любовных объяснениях героев, была обрисована с такой музыкально-психологической убедительностью, что отзвуки той манеры дожили до наших дней.

В каком стиле будут решать "Бориса Годунова" режиссер Сокуров, со своей стороны, и дирижер Александр Ведерников - со своей, открывалось по крупицам. В силу различных обстоятельств Мусоргский предложил несколько вариантов оперы, по сути - несколько замыслов. Театр по традиции привлек для их разбора и анализа серьезных ученых - Надежду Тетерину и Евгения Левашева. Со временем стало известно, что выбрана вторая (лето 1871-го) редакция: в ней композитор вводит отсутствующую в первом варианте любовную линию, продолжая исследование "судьбы человеческой, судьбы народной". Но и перед самой премьерой трудно было разобраться, почему остановились именно на ней и как это связано с парадоксальными решениями Сокурова.

Например, есть ли в партитуре (да и сюжете) опора для такого решения: "Борис Годунов" предстает историей "счастливых" людей, полностью осуществивших свои планы? Или чем обернется на сцене принципиальный ход режиссера, заменившего традиционную певицу меццо-сопрано в роли Федора, сына Годунова, мальчиком? Найдет ли отражение в постановке действительно сильная мысль Сокурова о власти как квинтэссенции свойств человеческой натуры, вины власти - как суммы мелких частных "вин", которые люди не хотят за собой признавать?

...Пространство погружено в полумрак и окутано маревом, в котором поначалу с трудом угадываются очертания архитектуры и которое таит в себе фантастической красоты видения. Узоры-цветы, точно инкрустированные на занавесе, превращаются в стену из камышей, в польских сценах, точно по волшебству, появляется сад... На сцене и в оркестре любовно выделяются настроения покоя и умиротворения, религиозного чувства во всех его вариациях, от молитвы до проповеди. Подчеркивается организующая сила духовной музыки, преображающая склочный сброд в участников чинных шествий. В антрактах притушен свет. Вторая редакция "Бориса Годунова", отвергнутая в свое время церковной цензурой, дает возможность строить спектакль на контрасте умиротворения и неусмиренных страстей. Большой театр сохраняет долгие объяснения Марины Мнишек с "тайным иезуитом" Рангони, рифмующиеся с беседой Пимена и Отрепьева.

Однако скоро обнаруживается, что с "контрастами" и "рифмами" настоящая беда. Что артистам и оркестру плясовое, характерное начало не дается, а эмоционально-психологический подтекст благочестивых и смиренных по форме речей не раскрыт режиссером. Да и роли толком не выстроены: скажем, пластический рисунок из робких толканий и топтаний хочется приписать кому угодно, кроме Сокурова. Остается наблюдать, как в зияющие пустоты проникает спектакль 1948 года: скажем, сцена Бориса (Михаил Казаков), допрашивающего Шуйского (Максим Пастор) о смерти Димитрия, спета-сыграна по старинке: крупно, ясно, живо, с ядом в интонациях.

В итоге самым сильным, хотя и самым спорным режиссерским ходом оказалась замена профессиональной певицы на ребенка. Здесь выразилось и недоверие к условностям оперной сцены, и потребность развить тему отца и сына, и попытки задать иной уровень подлинности. Ощущение беззащитности возникало двойное: беззащитен Федор перед боярами, но и юный певец беззащитен в сложнейшей для себя партии перед огромным залом. К сожалению, это не та трактовка, которая могла переломить течение спектакля, поставленного, кажется, ради одной финальной сцены, где умирающий Борис, полулежа на ступеньках трона, приподнимает Федора, как котенка, силой усаживая на этот самый трон. Правда, острота решения сглаживается тем, что в 1990-е годы в театре широко распространился тип интерпретации классики, где дети оказывались заложниками и марионетками властных родителей и предков.

Большой театр не планировал снимать c репертуара спектакль 1948 года, предполагая, что обе версии будут идти параллельно. Быть может, задача каждодневного воспитания ансамбля, чуткого к ремаркам, драматургическим поворотам и мелодической стихии композитора, менее амбициозна, чем задача свести трех знаменитых творцов. Но более верных способов нового постижения шедевра Мусоргского как-то не просматривается.

Очевидно, против постановщиков-неофитов, вложивших много души и усилий в освещение и картинку, выстраивание цветности и образности сценического "кадра" (под их замыслы даже был перекрашен архитектурный портал Новой сцены), сработали законы восприятия театрального зрелища. Александр Сокуров замечательно точно высказался о природе театра: мол, в кино без режиссера не будет картины, а "Бориса" все равно кто-нибудь когда-нибудь поставит. Подготовку спектакля осложнял целый ряд обстоятельств, иногда чисто технических, иногда просто внеположных творчеству. Начиная от профессиональных трудностей освоения новой редакции, отличающейся от старой нюансами (что вылилось в почти мучительное налаживание взаимодействия между певцами и оркестром), и заканчивая трауром по случаю смерти Бориса Ельцина, которого режиссер знал лично, с перспективой отмены премьеры.

Но причины его неудачи все-таки не слишком связаны с театральными обычаями и конкретно нравами Большого театра. Такое периодически случается с режиссерами и художниками, дебютирующими в театре. Существует рассказ о том, как сто с лишним лет назад в Студии на Поварской молодой Мейерхольд показал Станиславскому новаторскую в плане живописи и освещения "Смерть Тентажиля", оформленную неопытными Сапуновым и Судейкиным. Константин Сергеевич в то время был увлечен идеями Мейерхольда, но тут, как говорят, потребовал включить свет, потому что "публика не может долго выносить мрак на сцене". Это было одно из самых сильных желаний, испытанное на последней премьере Большого театра.

Источник: Сергей Конаев, Культура, 3 мая 2007 года.
Подпишитесь на рассылку:
Давайте дружить
Как нас найти
+7 (495) 509-31-77
Москва, 2-ой Колобовский переулок, д. 9/2 м. Цветной бульвар
   Rambler's Top100