Билеты в театр, на концерт, шоу, в цирк — заказ и доставка билетов в Москве: +7 (495) 509-31-77
+7 (495) 509-31-77

Сны о чём-то большем

Мне повезло. Поскольку размышления о сценической судьбе "Женитьбы" случай сопроводил чистым экспериментом. Сначала я увидела один из первых спектаклей - с премьерным нервом на сцене и многочисленными коллегами по театральному цеху в зрительном зале. Потом - другой (уже из второго десятка), преподнесённый руководством одного из районов Петербурга в качестве "весеннего подарка" сотрудницам своей администрации и дружественных ей организаций.

Спектакль как "корпоративное мероприятие" - необыкновенно трудный жанр для драматических актёров. Это особая разновидность театрального представления. Однако здесь можно найти и источник дополнительных удовольствий: тот, кто случайно попадает в зал на целевой спектакль, получает не одно, а целых два зрелища. Даже не вооружённым современными социологическими концепциями взглядом, корпоративная аудитория может рассматриваться как труппа, разыгрывающая некое действо. Со своим стилем, мизансценами и примадоннами… Мне и ещё нескольким чужакам на этом празднике жизни предлагались спектакли по Гоголю и "по Восьмому марта". И последний поначалу потеснил основной.

В соответствии с режиссёрским рисунком Валерия Фокина, всё должно начинаться с того, что Подколёсин (Игорь Волков) лежит на боку. Лежит на диване, как если бы всегда там лежал, лежит так долго, что зрители успевают войти в зал, найти своё место, прослушать необходимые объявления, рассмотреть собравшуюся публику… Другой бы за это время бок уже отлежал и хотя бы перевернулся. Но этому Подколёсину комфортно, он уже давно продавил в любимом диване удобные впадины и выпуклости.

Но на сей, "целевой", раз Ивана Кузьмича на авансцене не было. Вместо него, пару раз споткнувшись, вышел глава районной администрации и рассказал, что деятельные женщины – главные двигатели кампании по выборам президента. От президента районный глава логично перешёл к любви - лирическим баритоном, срывающимся в драматический шёпот, прочитав сонет собственного сочинения. (Таковой вполне мог адресовать Агафье Тихоновне кто-нибудь из женихов. Исключая, пожалуй, Подколёсина из пока не начавшегося спектакля. Этот Подколёсин читает серьёзные книги и обладает некоторым вкусом и тактом.) В зале агафьи тихоновны в цветочках и в пиджаках, как обычно, доверчиво зааплодировали. И после здравиц, напоминающих тосты, зазвучал, наконец, настоящий гоголевский текст.

Простейший способ удачно втянуть в "Женитьбу" даже самого неискушенного зрителя – это превратить каждое сценическое явление в полуэстрадный номер. Именно такое бенефисное решение избрал для звёздной труппы Ленкома Марк Захаров, и именно с этого наезженного пути мастерски уклонился Валерий Фокин. Почти невероятно, но в Александринке исполнители даже самых подходящих для комикования ролей - Иван Паршин (слуга Степан) и Мария Кузнецова (сваха Фёкла Ивановна) - до сих пор героически держатся и не встают на скользкую дорожку. Заслуженная награда - то, что их нетрезвые персонажи, появляющиеся один за другим, остаются именно персонажами, вписанными в общий рисунок спектакля, а не функциями, направленными на решение единственной задачи – вызвать хохот в зале.

Более того, случается, что бесшабашный смех приобретает незапланированные, чудесно-гоголевские смыслы. Уморительным считает сваха Подколёсина, который в ответ на её привычное ритуальное замечание про "седой волос" и впрямь суетливо бросается этот волос у себя искать. Раздаётся на сцене карнавальный, громоподобный хохот толстой раскрасневшейся женщины в пуховом платке и в рукавицах на верёвочке. И вдруг - точно такой же! - звучит эхом из какой-нибудь ложи. Вот оно оборотничество, тут как тут, как стереоэффект.

Надо отдать должное публике, которая каким-то необъяснимым образом пронюхала о своём неистребимом родстве с гоголевскими персонажами. Иначе не возникли бы наивные реплики из зала, какие обычно раздаются на детских утренниках. Вот Жевакин (Валентин Захаров) – хорохорящийся морячок, у которого остались только воспоминания о былых походах, да затаённая мечта о рае с милой в шалаше. А "петушья" (по Гоголю) нога его превращена режиссёром в куда более заметный физический дефект. Выкатывается этот братишка на своей тележке на авансцену и трогательно рассказывает, что уже семнадцатая невеста ему отказала и непонятно, что только этим барышням надо. И вдруг из партера сочувствующий бас: "Держись, матрос!" Или Подколёсин в финальном монологе с выросшего из-под земли пьедестала спрашивает, вроде бы сам себя: "Будто и в самом деле нельзя уйти?.. Попробовать, что ли?" А отвечают ему из первых рядов, где особенно заметна высота, на которой замечтался Иван Кузьмич: "Нельзя уйти, высоко!"

Именно так у Гоголя дальше в монологе и написано.

Театру от имеющейся у него сегодня или завтра публики уйти нельзя. Но для Фокина это вовсе не означает, что от публики надо зависеть. Естественное актёрское (и даже режиссёрское) желание нравиться, видимо, спрятано в дальний угол Александринского театра до лучших времён, пока таким же естественным для всех не станет достоинство. Удивительно, но в спектакле, где вроде бы у всех персонажей одна из основных целей – приглянуться любым способом, нет ни одной заискивающей или льстивой интонации даже по отношению героев друг к другу. Кажется, выражать зависимость от кого-то вообще намеренно и категорически запрещается. Сваха уверенность в собственном профессионализме не теряет даже в весьма затруднительном положении – забравшись на высокую стену, где ей приходится спасаться от претензий женихов. Да и инициативу в сватовстве она уступила только потому, что инфернальный клоун Кочкарёв (Дмитрий Лысенков) напугал её почти до икоты.

Кочкарёв, в свою очередь, никогда не использует угодливость во время уговоров Подколёсина. Объяснить, продемонстрировать – это да. И где клетка с чижиком будет висеть, и какая женская ручка будет гладить. Но главное – победить энергичным действием: штаны на будущего жениха натянуть, к невесте, толкая в спину, привести, конкурентов окрутить-запутать. Невеста (Юлия Марченко) понравиться претендентам тоже особо не старается. Поначалу лишь мило смущается. Но барышне с рыжими кудряшками долго смущаться не пристало (даже если кудряшки под узорный платок спрячет). Сны у неё наполнены обнажёнными мужскими торсами, рядом с подвернувшимся в нужное время в нужном месте Кочкарёвым чувствует она себя эротически-раскованно (то туда его руку положит, то свою ногу сюда), а фраза "Пошли вон, дураки!" звучит у неё не просто уверенно, а уничтожающе. Тетка Арина Пантелеймоновна (Кира Крейлис-Петрова), даже думая о лучшей для племянницы партии, принимает купца Старикова (Аркадий Волгин) без подобострастия.

А тот вообще – кум королю: в лисьей шубе, да в быстрых санках. Яичница (Павел Юринов) по виду чиновник с неудавшейся карьерой (какой же удачливый бюрократ наденет чёрный вытянутый свитер?), а ведёт себя так, как будто не он отпросился из департамента на пять минуточек, а у него отпрашиваются. Даже худой длинноногий мальчик Анучкин (Андрей Матюков) несгибаем, смело рассказывает о главной жизненной неудаче (папаша не обучил языку) и не может поступиться принципом – невеста всё-таки должна знать по-французски. А сам Подколёсин спокойно и строго, как заигравшегося мальчишку, урезонивает Кочкарёва, готового сразу честным пирком, да за свадебку: "Нет, нельзя". Этому Подколёсину, наверное, очень хочется стоять, как щекатурщику на крыше, и ничего не бояться…

Этот остроумный и лёгкий спектакль не пытается угодить изменчивому залу. Он становится не проще, а сложнее. Я не столько о том, что актёры с каждым разом всё естественнее чувствуют себя на коньках, что движения на льду мягче и бесшумнее, а пластическая характеристика каждого персонажа яснее. С самого первого показа было очевидно, что спектакль будет совершенствоваться в этом направлении, а значит, и вопросов "зачем Фокин вывел героев Гоголя на лёд?" будет всё меньше. (Как же ещё Агафье Тихоновне изживать женскую невостребованность, если не изнурять себя конькобежным кружением? Как Кочкарёву летать чистым бесом меж женихов, если не скользить на бешеной скорости с развевающимся фалдами? Как показать абсолютную неприспособленность и детскость Подколёсина, если его ноги не разъезжаются в первый раз надетых коньках?).

Пластика отшлифована сейчас до такой степени, что только чрезвычайное происшествие, вроде случайно опрокинутой свечи, может изменить выверенную, почти балетную мизансцену и на льду, и на нескользкой части сцены.

Говоря о возрастающей сложности спектакля, я имею в виду, что партитура "Женитьбы" освоена уже на уровне, когда в жёсткую эстетическую конструкцию можно включать всё большее число элементов. Не только световой рисунок, изменение пространства с помощью поворотного круга, движение на коньках и без коньков, но ещё и звук. Нет-нет, обработки старых советских песен, превосходно сделанные композитором Леонидом Десятниковым, как звучали, так и звучат. Постепенно меняется другая звуковая партитура: текст персонажей. Первоначальная задача - что и зачем говорят Кочкарёв или Агафья Тихоновна – решена. Ответа требует следующая - как соединяются слова со звуком режущих лёд лезвий, как эта полифония заполняет пространство под старой стеклянной крышей катка (сценография Александра Боровского), как меняется ритм фразы, как коррелируется он с ритмом движения. Пожалуй, такой масштабной звуковой задачи ещё не ставилось в драматическом театре, давно и однозначно ориентированном на движение.

Фокин и актёры Александринки, накопив (и с помощью катка тоже) пластическое мастерство, готовятся сделать следующий шаг. В сторону ли, вперёд или назад к традициям прославленной сцены – будет видно. А пока именно с помощью звуков рождается финальный сон Подколёсина. Укрывшийся с головой человек ничего не видит, даже дорогие сердцу детские фотографии, висящие рядом на стене. Зато слышит женские голоса, зовущие, как в прятках: "Иван Кузьми-и-ич!". Точно такие же интонации нянек снились когда-то в хорошем фильме Илье Ильичу Обломову.

Возможно, всё больше и больше овладевающий спектаклем "балет" движений и "музыка" слов и лишают его первоначальной, невероятно яркой комедийной эмоции. Да и от персонажей отпадают дополнительные украшения. (Подколёсин, например, стал менее сентиментален во время первого разговора с невестой - об екатерингофском гулянии.) Но зато появляется всё больше подтверждений того, что старые афиши мейерхольдовского "Ревизора" включены в декорацию "Женитьбы" с серьёзным на то основанием. А Мейерхольд никакой целевой аудитории никогда не боялся.

Источник: Светлана Мурза (Империя драмы, № 15 - апрель 2008 г.).
Подпишитесь на рассылку:
Давайте дружить
Как нас найти
+7 (495) 509-31-77
Москва, 2-ой Колобовский переулок, д. 9/2 м. Цветной бульвар
   Rambler's Top100