Билеты в театр, на концерт, шоу, в цирк — заказ и доставка билетов в Москве: +7 (495) 509-31-77
+7 (495) 509-31-77

Солист Большого Театра. Часть 2.

Владимир Атлантов

«Жест есть не движение тела, а движение души» — под этими словами вслед за Шаляпиным мог бы подписаться и Атлантов. Жест артиста всегда ясен, лаконичен, обобщен, позы тяготеют к скульптурности. Есть у певца излюбленные актерские лейтжесты — в частности, протянутые вперед руки. В начале «Отелло» взмахи рук полководца подобны раскрывшимся крыльям, в них благодарение судьбе за победу, радостное принятие славы.

Во втором действии в сцене клятвы мести его вздымающиеся руки взывают к возмездию. В «Пиковой даме» руки Атлантова молят о любви как о жизни Лизу, потом с исступленной страстью просят о милости Графиню, а перед смертью беспомощно свисают от неотвратимости конца. Атлантов — мастер лаконичных емких мизансцен. Вот распласталась фигура истерзанного Германа на фоне светового пятна, спроецированного на двери казармы, — будто само безумие горя материализовалось в этой искореженной мукой позе. Позы певца действенны даже тогда, когда он просто внимает партнеру в той или иной сцене. Например, поверив ядовитым словам Яго, Отелло на наших глазах словно становится меньше — сникает его гордая осанка, опадает величие... И наоборот, Самозванец, слушающий рассказ Пимена о роковых событиях в Угличе, вырастает, выпрямляется, вообразивши себя царевичем — покорителем всея Руси.

Широкий, весомый шаг певца также преображается в зависимости от содержания роли. У Садко — Атлантова привольная походка добра молодца, запевалы в песнях и делах. Тяжела поступь Германа, сгибающегося под непосильными ударами судьбы.

Как ранняя жизнь в музыке развила в Атлантове органичную музыкальность, так и естественное «чувство театра» пришло с детства. Он родился в семье певцов. Его мать, Мария Александровна Елизарова, исполняла в Театре оперы и балета имени С. М. Кирова ведущие роли, пела с Шаляпиным, Алчевским, Ершовым, Нэлеппом, позже была главным вокальным консультантом труппы. С раннего детства мальчик проводил все дни в театре, за кулисами, в бутафорской, играл шлемами, саблями, кинжалами, наряжался в кольчуги; когда его забирали из театра, он воспринимал это как обиду, наказание. Его жизнь была предрешена... Потом, будучи студентом четвертого курса консерватории, молодой певец получил еще одну порцию театральной закалки — на стажировке в Театре имени Кирова. И он опять целыми днями пропадал в театре — на спевках, на репетициях, на каждом спектакле. Потом случился курьез. Начинающий артист вызвался спеть партию Синодала. Но на оркестровой репетиции, облаченный в гигантскую, не по размеру, папаху, с тяжеленной саблей, в костюме, гриме испугался и не смог ничего спеть, после чего был изгнан из театра. Правда, через год (1963), после показа на студенческих спектаклях ролей Ленского, Альфреда и Хозе, Атлантова зачислили в труппу Кировского театра и для него началась настоящая артистическая жизнь. Но тот курьезный случай с провалом на оркестровой репетиции он запомнил, потому что впервые испытал подлинное чувство сцены, чувство ответственности за свое выступление. И неудача не истребила этих чувств, а скорее обострила, дальнейший путь их развил, укрепил...

Высокий запас художественной прочности в овладении замыслом композитора, в претворении того или иного образа на сцене — правило для Атлантова. Поэтому он с такой непринужденностью входит в новый для себя спектакль, выступает с незнакомыми партнерами, за границей в частности. В этом певцу помогает и то, что он склонен всегда, когда представляется такая возможность, петь на языке оригинала. Советские слушатели могли оценить достоинства его такого исполнения и на спектакле ГАБТа «Паяцы», и в грамзаписи «Тоски», и в телевизионных программах — записи спектакля «Отелло» из итальянского театра «Арена ди Верона» и передаче «Такая большая любовь», в которой певец поет песни различных народов мира. Конечно, когда Атлантов выступает на языке оригинала с партнерами за рубежом, это, кроме всего прочего, — необходимость иметь с ними «общий язык». Однако такая позиция имеет и более существенное объяснение. Родная композитору речь обладает как бы своей собственной музыкой, которую слышал композитор и соединял с творимым им музыкальным рядом. И воплотить этот по-особому органичный сплав — означает для исполнителя глубже проникнуть в замысел создателя оперы. При всем пиетете перед этим замыслом и желании передать его максимально точно, видение роли, драматургической ситуации у Атлантова с годами меняется. Его герои, точно друзья, живут вместе с ним на сцене, с ним взрослеют, начинают иначе думать, чувствовать. Интерпретаторский дар Атлантова ярко сказывается на разном толковании одной и той же партии на протяжении нескольких лет. Обратимся для примера к образу Германа. В более раннем по времени спектакле Герман в первой половине оперы — прежде всего пылкий возлюбленный. Сила его страсти заражает. «Дай умереть, тебя благословляя» — как пламенна кантилена Атлантова, пронзительно ярок «свет» его верхнего регистра. Ариозо «Прости, небесное созданье» воспринимается как прояснение после ненастья. Начало признания интимно, точно романс. Слегка «вздрагивает» ровно льющаяся кантилена на заветных словах: «истерзанной» — произносится словно с усилием; «не го-нишь» и «жа-ле-ешь» — искусны мерцающие филировки и, наконец, слава открывшемуся взаимному чувству в гимне «Красавица, Богиня, Ангел!».

В более позднем по времени спектакле Герман в начале оперы — совсем другой. Артист подчеркивает уязвленность своего героя, печать рока, которая лежит на нем. Это зрелый, болезненно нервный человек, экзальтированность которого — на грани безумия. Фигура, скрюченная от напряжения, тембровые краски разнообразны, но преимущественно мрачны. Атлантов поет, словно муку исторгает из своего истерзанного сердца: фразы короткие, порывистые, разобщенные, главные слова точно «выстреливаются» акцентами-ударами. Лиза и Графиня в больном сознании такого Германа не всегда разделены — это два мотива одной страсти. Разделяет он их только тогда, когда сила любви Лизы поглощает его и он ненадолго светлеет душой (во второй картине, в начале четвертой, в большей части последнего дуэта с Лизой и перед смертью). Основная кульминация оперы в этом варианте — песня «Что наша жизнь, игра». Чаще всего — ив первой из рассмотренных версий тоже — ее исполняют тоном циничной усталости с некоторой утрировкой звучания. Атлантов же преподносит ее как победитель: сбросив плащ, впервые распрямившись, артист легко движется на большом пространстве заваленного картами стола. Что-то мефистофельское есть в его браваде. Торжествующе-приподнято звучит голос Атлантова, в нем — пафос «поймавшего» везение неудачника. Только изредка саркастические «уколы» едко пронзают победную песнь. Певец убежден: когда трактуешь образ Германа, нельзя в нем отделять пушкинское видение от привнесенного Чайковским, — и то, и другое тут неразрывно слито.

В сочетании объективного следования авторскому тексту и субъективного его прочтения — большая сила Атлантова. В частности, образ Садко для него слишком обобщен, собирателен, лишен настоящей судьбы. Но на сцене его Садко — живой человек. И добивается этого Атлантов, непринужденно раскрашивая индивидуализированными оттенками прочную канву образа, заостряя, скажем, запальчивость гусляра в спорах с боярами, снисходительность по отношению к опостылевшей жене, особую трепетность в любви к неземной Волхове. В своем артистическом видении он возвышается до истинного сотворчества с композитором.

Видимо, замечательная природная музыкальность, воспитанное с детства и возросшее с годами уважение к композиторскому творению породило у Атлантова незаурядное чувство стиля. При том, что на сегодняшний день у него есть свои пристрастия — итальянская и русская музыка. Справедливым в этой связи кажется суждение из французской газеты «Монд»: «Владимир Атлантов... обладает всеми качествами одновременно итальянского и славянского тенора... мужественностью, нежным тембром, поразительной гибкостью...»

Конечно, среди явлений, которые питают искусство Атлантова, особая роль принадлежит Карузо и связанным с ним итальянским традициям пения. Объяснить это нетрудно, если соотнестись с тягой певца к передаче крайних проявлёний чувств, неистовому темпераменту. Вспомним психологически меткие высказывания Стендаля об итальянском национальном характере, разумеется, отраженным в сознании художников: «Слово невозможно перестает для них существовать с той минуты, как они воспламеняются любовью и ненавистью». Если добавить замечательное знание итальянскими композиторами особенностей человеческого голоса, станет понятным, почему однажды на вопрос корреспондента о том, что певец поет дома, для себя, Атлантов ответил: «Верди. Распеваюсь на отдельных отрывках, музыкальных фразах... в его стихии чувствую себя легко».При всей щедрости, открытости выражения чувств, которые господствуют в операх итальянских авторов, артист неизменно соблюдает органически присущее ему чувство меры, у него безупречный художественный вкус. Так, воплощая образ Канио в «Паяцах» Леонкавалло, он освобождает его от «запетости», снимает все поверхностные слои штампов, отказываясь от привычных итальянских рыданий, смеха сквозь слезы, говорка, — словом, каких-либо утрировок. Певец заставляет нас будто впервые услышать о терзаниях страждущего от несчастной любви человека; точно пульс кровоточащего сердца исполнителя руководит темпоритмом развертывания музыкального текста. В монологе Канио («Смейся, паяц») полновесный звук в сочетании с очень гибкой, живой артикуляцией мелодического рисунка дает эффект особого напряжения. Впечатляют контраст звуковых дуг, которые выстраивает певец на едином дыхании, и словно резцом отсеченных отдельных ходов-интервалов; тягучие и одновременно наэлектризованные внутренней энергией триоли, ведомые психологическими нюансами тембровые перевоплощения. Верный себе, Атлантов строит эту партию по принципу превышения эмоционального уровня. В последнем дуэте с Неддой гнев застилает глаза его герою. Тут господствует знаменитое атлантовское forte с его несметным колористическим многообразием, ноты высокого регистра подобны обнаженным нервам — проводникам натянутых как струна эмоций, ток напряжения проходит и сквозь «звучащие» паузы, словно свидетельствующие о прерывистом дыхании поверженного муками ревности Канио. В едином потоке художественного бытия органично сливаются представление разыгрываемой актерами комедии и драма реальной жизни.

Совсем другой стилистический пласт — и тоже очень органичный для певца — такой специфический, как старинный русский романс. Возьмем хотя бы знаменитую «Калитку» (музыка А. Обухова, слова А. Будищева). Дух музицирования царит здесь, дается воля импровизационной свободе — в подвижности, непредсказуемости темпоритма, чарующих томных оттяжках, обволакивающих красотой звучания филировках. Сила голоса певца лишь подразумевается в теплоте, наполненности, густоте тембра. Показ нюансов чувств тут доходит до истинной виртуозности.

Если пытаться охватить художественный феномен Атлантова в целом, то естественно будет причислить его — вокалиста, артиста, художника — к отечественной певческо-театральной культуре. Стремление к обобщению, своего рода крупному плану, пристальное внимание к психологической разработке роли — эти черты объединяют искусство Атлантова с традициями русской вокально-артистической школы, прежде всего проявленные в гении Шаляпина. От национальных культурных традиций идет и этический пафос индивидуальности советского мастера. Воплощать добро на сцене, утверждать положительные идеалы — кажется, это ему предуготовано самой природой, что подтверждает и вся художественная практика. Очень важно свойство Атлантова, которое хорошо определил как яркую примету национального сознания известный литературовед Н. Я. Берковский: «Русский способ изображать всякое жизненное явление „на миру", в общенародном кругу, „соборно" есть и способ наиболее поэтический». И дальше: «Найти дорогу к общему... отождествить в образе... отдельное явление с могущественным целым — это вызвать переживание, которое можно бы назвать оптимизмом искусства» (курсив мой. — М. Н.). Вместе с тем поразительно и умение проникнуться другой психологией, выйти за рамки своих национальных особенностей, что издавна было свойственно представителям русской литературы и шире — культуры. На этом проникновении в чужое «я» строилась отечественная школа актерского мастерства — от Щепкина до Станиславского. Не потому ли так близки оказались Атлантову образы Хозе — одна из его любимых ролей — и Отелло, — сегодня он признан первым Отелло мира.

Атлантов считает себя именно оперным певцом, и выступать на сценических подмостках для него способ максимально раскрыть свои вокальные, актерские, личностные возможности. Правда, раньше его можно было услышать и в камерном репертуаре, особенно отечественном. Однако с 1970 года Владимир Андреевич, к сожалению, на концертной эстраде почти не поет.

«Все те краски, нюансы, которыми богата романсово-песенная литература, можно найти в опере» — вот его мнение. С этим мнением можно поспорить, привести свои контраргументы. Но лучше подождем, пока певец предложит слушателям какую-либо своеобразную камерную программу. В конце концов телевизионная передача «Такая большая любовь», где он неожиданно для всех предстал блестящим исполнителем шлягеров — итальянских, немецких, американских, — не означает ли это новое амплуа возвращение Атлантова к концертной деятельности?

Не раз критики сетовали на то, что певец не поет современную музыку. Когда-то выступил в роли Семена Котко в одноименной опере Прокофьева — и все. Конечно, жаль. Однако нынешняя тенденция оперного искусства — вернуть опере ее главную ценность — пение — обнадеживает. Может быть, кто-нибудь из талантливых советских художников захочет и сможет создать яркий образ, специально используя возможности неповторимого голоса Атлантова? Тогда он наверняка внесет свою лепту в историю развития советской музыки.

У артиста много планов. Среди них освоение нового для него стиля — музыки Вагнера. Давно уже в прессе высказывалась мысль о том, что этот певец — вагнеровского репертуара. Не оставим надежду, что осуществится и давний замысел на отечественной сцене — постановка «Лоэнгрина» с Атлантовым в главной роли. Из ближайших партий в Большом театре — Андрей («Мазепа» Чайковского) и Альваро («Сила судьбы» Верди). Предполагается продолжение телепередач «Такая большая любовь» — кроме песен народов мира артист собирается записать старинные русские романсы, возможно, серию из классического репертуара, романсовой литературы.

Народный артист СССР Владимир Атлантов — сегодня несомненный лидер отечественного оперного искусства. Редко, когда художественное явление вызывает такое единодушие оценок — восторженное приятие искушенных профессионалов и широкой публики. Лучшие театры мира соревнуются между собой за право предоставить ему сцену. Выдающиеся дирижеры и режиссеры ставят на него спектакли, мировые звезды почитают за честь выступать его партнерами.

Если есть такой певец в труппе, можно надеяться на праздник — праздник музыки и театра, правды и красоты, души и ума. И действительно, когда Атлантов на сцене, он воодушевляет своим искусством оркестр, хор, солистов-партнеров и, конечно, зал, в котором единый монолит сопереживающих людей воспаряет в духовные выси, погружается в художественный вымысел, волшебством Атлантова обращенный в трепетную жизненную реальность.

Подпишитесь на рассылку:
Давайте дружить
Как нас найти
+7 (495) 509-31-77
Москва, 2-ой Колобовский переулок, д. 9/2 м. Цветной бульвар
   Rambler's Top100